Бомба за пазухой

Казалось, что она даже стонала от разрывов, изнемогая от боли еще больше, чем от боли и усталости изнемогали люди, сражавшиеся на ней. Самохин шевелился под Алексеем и что-то говорил, хрипло кашляя. Потом разрывов стало меньше, и Зыков снова ухватился за ремень солдата.

— Не мучайся, лейтенант! — наконец разобрал он слова раненого. — Оставь, уходи! Фрицы в атаку пойдут, там каждый автомат на счету. Что ты со мной возишься!

— Молчи! — огрызнулся Зыков и стал вытягивать солдата из воронки. — Я тебя дотащу, сдохну, а дотащу.

Зачем тогда все это, если я тебя брошу. Один бросит, другой. Нельзя так, браток, нельзя.

Алексей хрипел, плевался, откашливался и снова принимался тащить раненого. Он уже не понимал, говорит ли он эти слова или просто шевелятся его губы. Или ему вообще только кажется, что они куда-то ползут из последних сил. А может, они просто лежат, потеряв сознание, потеряв всякое представление о реальности. А вокруг снова все рвалось и подпрыгивало, и нечем было дышать от кислой вони сгоревшей взрывчатки, от пыли и летящей со всех сторон земли.

Почему их еще не убило, Алексей тоже не понимал. А может быть, и убило уже, и все происходящее ему только кажется… умирающему. Ведь он уже никуда не ползет и никого не тащит. Его самого тащат.

И только когда Алексей треснулся головой о край бревна, когда сильно ушиб локоть и зашипел от боли, он понял, что все на месте: и война, и страшный обстрел, и десантники. Его втащили в укрытие, а следом туда же втащили и Самохина. Зыков потряс головой, оглядываясь по сторонам, и увидел, как к нему подсел ротный с перевязанной кистью левой руки.

Бинт был в крови и очень грязный.

— Ну ты даешь, парень! — прокричал Алексею в ухо старший лейтенант. — Как ты такого бугая вытащить смог? Не ожидал! Спасибо тебе за моего солдата! Спасибо…

Закопченные стены домов скорбно смотрели на людей. Безглазые оконные проемы, проваленные и сгоревшие крыши. Зыков шел по недавно расчищенной улице и смотрел на дома освобожденного Новороссийска. Молодому лейтенанту казалось, что дома смотрят на людей с немым укором.

Что вы с нами сделали, зачем вы нас строили, чтобы вот так с нами обойтись. Вы знаете, как это больно, когда в твои стены впиваются пули, осколки снарядов, когда их лижет беспощадное пламя пожара, когда терзают разрывы снарядов.

На побережье было не лучше: брошенная и сгоревшая техника, автомобили, лежавший на боку на мелководье эсминец, перекрученное железо, оплавленные камни. И только люди прошли через этот ад.