Борель. Золото [сборник]

Сквозь голубой сумрак утра рабочие смотрели на дорогу, пересекавшую долину; по ней медленно поднимался человек, опираясь на посох. Ветер затейливо трепал лохмотья одежды прохожего и шатал его, как одинокий куст среди степи. По сгорбленной фигуре было видно, что это старик. Не доходя до рабочих, он остановился и присел. Кругом шумели сопки. Прохожий, опираясь рукой на воткнутый в землю посох, повертывал голову на взгорья. Видимо, он пытался припомнить местность. Вдали у налобий гор вздымались крышами постройки, а над ними распускал хвосты желтоватый дым.

«Там раньше заслоняли небо ветвистые вершины кедрачей, а о зубцы скал обламывали рога линяющие олени», — может быть, так, а может быть, по-иному думал путник, сжимая погасшие глаза.

Он долго поднимался, заслышав людскую речь. И морща бородатое лицо от знойного солнца, засеменил к разведчикам. На зазеленелом взлобке старик остановился и, открыв рот, поднял над глазами ладонь.

К первому станку, шурша шинами, подкатил автомобиль, из которого вышли директор и Вандаловская.

Рабочие собрались в кружок. Некоторые взялись за инструменты.

— Ну, как, не веселит? — спросила Вандаловская у одного из руководителей буровой команды.

— Все так же — скупо.

— Будем пробовать вправо — возможны кустования.

— Навряд, — безнадежно отозвался голос бурильщика.

Гурьян заметил старика и быстро поднял голову. Стремительно падающие солнечные лучи мешали разглядеть оборванца.

— Кто это? — спросила Вандаловская.

— Кажется… — директор подошел к старику, не сводя с прохожего загоревшихся глаз.

"— Митрофан! — засмеялся он, раскинув руки. — Притопал-таки. Почему же пехтурой? Э, чудак! На станцию ходят наши машины. Сказал бы ребятам, что ко мне, и не ломал бы кости…

Митрофан виновато закланялся, голова его тряслась.

— Пришел посмотреть твою работу и — подохнуть. — Гурьян нахмурил брови, взял старика под руку.

— Одежонку-то спустил, не утерпел.

— Уклинил в тот же вечер… Каюсь… Запоздал к тебе, а тут гулеваны подвернулись. — Митрофан осмотрел станок и машину, а затем поднял глаза на рабочих.

— Почему? — заинтересовалась Вандаловская.

— Плохое тут золотишко, грошовое. — Он опять взялся за трубку, но один из рабочих открыл серебряный портсигар.

— Вот закури, дедок… Папиросы «Кузбасс», — кур хорош, а шлеп еще хуже.

Митрофан чихнул и смял папиросу в трубке. Он выдохнул дым и сурово глянул на Гурьяна.

— Около Гнилого ручья пробовал?

— Нет.

— Оплошку дал.