Борель. Золото [сборник]

— Да… Я совершенно упустил из виду одно обстоятельство… Инженер Перебоев, облагораживая мотивы своей разрушительной деятельности, не сообщил суду, что он имеет в американском банке довольно солидный вклад. Это я узнал случайно, по записке своей бывшей жены, оставленной в записной книжке. Документ этот вот…

И снова поднялась еще не остывшая, оскорбленная невиданной дерзостью подсудимого Перебоева публика.

Перебоев отказался отвечать на заданные вопросы. Надежда Васильевна голосом эпилептика выкрикивала проклятия Гирлану, суду и всему миру.

С ней вторично сделалось дурно.

Наступили сизые проблески рассвета, когда судьи вернулись из совещательной комнаты. Голос председательствующего звучал неестественно. Председатель сверкнул очками и вместо чтения на приподнятых нотах обратился к присутствующим. Первые его слова прогремели, как грозовые раскаты во время зимы:

— Товарищи рабочие! Судебный процесс откладывается.

Тяжело и неповторимо вздохнул зал.

— Да… откладывается. — Председатель взял со стола серый помятый листок и взмахнул им над головами заседателей.

 — Вот, только сию минуту получена молния от краевого прокурора. В городе арестована вредительская организация треста во главе с предводителем Клыковым. — Председатель отхлебнул воды из граненого стакана. — Оказывается, товарищи, дело обстояло шире и глубже, чем установило первоначальное следствие. Оказывается, инженер Клыков возглавлял вредительские шайки в системе золотой промышленности Забайкалья, не брезгуя услугами таких разбойников, как Сохатый и Алданец, довольно известных улентуйцам. Теперь становится понятным, почему здесь пробивались на пустом месте шахты, почему затопляло их, почему три года строилась американская фабрика."

"Председатель опустился в кресло. Конвойные звякнули оружием.

Расточившая энергию публика двинулась к выходу. Она напоминала лошадь с тяжелой поклажей, остановившуюся перед внезапно выросшей горой. Рассеивались утренние сумерки. Прояснилось небо. На электростанции дали гудок.

6

Гурьяна растолкала Катя.

Открыв воспаленные глаза, директор отвернулся от окна, выходящего на запад. Заходящее солнце бросало в комнату холодные лучи. Понял, что проспал до вечера, и рывком сбросил одеяло. Утром, после суда, он занемог, трое суток мучился тошнотой. Озноб пробегал по всему телу. С тревожным вопросом взглянул в улыбающиеся глаза Кати:

— Что случилось?

— Ничего… Меня послала Татьяна Александровна попроведать вас.

— Значит, фабрика цела?

— А то как же.