Группа ждала с неловкостью. Неужели здесь, в шеренге, кто-то из друзей Дайнеко?!
— Мой бывший подследственный, — буднично объяснил Михаил Петрович, вернувшись.
— Но… почему он к вам так?
— Как «так»? Вполне естественно. У него сейчас идет суд, хочется поделиться.
— У вас был сразу контакт?
— Куда там! Это же такой матерый хапуга… Двадцать семь потов сошло, пока он сдался.
Сдался. И теперь, уже навсегда расставшись со следователем, ни в чем от него не завися, рад нечаянной встрече и возможности рассказать, как решается его судьба.
Кому? Человеку, который его изобличил!
— Чему же удивляться, братцы? — говорит Михаил Петрович. — Здесь все неоднозначно. Следователь с обвиняемым не сходятся врагами, не расходятся друзьями — сложнее… На него тратишь часть души. Кто бы он ни был, понимаете? Это связывает… И он соображает, что не со зла его жмешь уликами и не для удовольствия. Между прочим, не сумеешь прижать — ты в его глазах растяпа, тогда он держится мертво. Неохота ведь сдаваться кому попало. Победил — уважают.
Иногда, конечно, со скрипом зубовным…"
"Глядя на Михаила Петровича со стороны, мы бы сказали так. Он обладал искренней убежденностью, что, ведя следствие, осуществляет не только служебный, но и гражданский, и человеческий свой долг. И убежденность эта была столь глубока, что перед ней склонялись даже самые упорные противники.
В отношениях с Ладжуном подобная стадия брезжила еще в отдалении, хотя сдвиг наметился и работать стало легче.
Однако легкость не убаюкивала Дайнеко.
— Я думаю, у тебя есть еще много не сказанного, — бросил он как-то многозначительную реплику.
— Вы так думаете?! — Ладжун старательно обиделся, отвернулся.
— Да, думаю, что не ошибаюсь. И полагаю, мы еще вернемся к этому разговору… А сегодня предстоит очная ставка.
— С кем?
— С Горностаевой.
— С Горностаевой? Из Тулы?
— Совершенно точно.
— Зачем?
— Оставь это мне как следователю.
– Зачем опять канитель? Говорите, я напишу и подпишу что угодно. Пожалуйста, если вам нужно.
— Юра, мне нужно только то, что там было.
— А что было? Я все рассказал, что там было.
— Она тоже рассказала. И есть между вами расхождения.
У Горностаевой Ладжун — очередной заезжий интеллигент — не раз брал взаймы. Брал, отдавал, снова брал, пока не исчез, увезя довольно крупную по ее доходам сумму — 250 рублей. (Правда, до того занимал и возвращал больше.) Горностаева утверждала, что деньги ее личные, Ладжун — что казенные: женщина работала кассиром в строительной организации.
