— А ты прислушалась к моим словам? Теперь ты поняла, что я был прав?
— Да, папа, — безжизненным голосом ответила Эмма.
— А теперь ты пришла давать мне советы, как воспитывать сына?
— Нет, я только хочу…
— Вы только ее послушайте! Да знаешь ли ты, что если я с мальчишкой чересчур суров, то в этом виновата ты.
— Я?!
— Я просто не хотел, чтобы он погубил свою жизнь так же, как ты погубила свою. Вот и держу его в узде. И что в этом плохого? — Он враждебно смотрел на Эмму.
— Я понимаю, что причинила тебе много неприятностей, — начала Эмма.
— Неприятностей! Да ты просто не представляешь себе, что мне пришлось вытерпеть.
— Наверное, не представляю, — признала Эмма.
— Когда ты сбежала, я был вне себя. После смерти матери я старался быть тебе хорошим отцом. Ты не можешь этого отрицать. Я старался делать для тебя все, что мог, хотя, может быть, мог я не так уж много. А ты отказалась от надежды на удачный брак и удрала с этим… И я дал себе клятву, что во второй раз подобного не допущу…
Впервые Эмма почувствовала раскаяние за то, как она поступила с отцом.
Когда ей было семнадцать лет, она думала только о себе.
— Прости, папа, — сказала она.
Он вытаращил на нее глаза и зажевал ртом, точно ему попался жесткий кусок мяса.
— Раньше ты этого никогда не говорила.
— Да.
Джордж Беллингем откашлялся.
— Тебе не кажется, что Робин восстает против твоей узды? — осмелилась спросить Эмма. Беллингем нахмурился.
— Играет в карты именно потому, что я это запретил? — Он покачал головой.
— Не может этого быть. Робин — неглупый мальчик.
— Конечно, — согласилась Эмма, — но, как всем молодым людям, ему иногда хочется взбрыкнуть.
— И он не жеманный денди, хоть и одевается по-дурацки, — прорычал Беллингем.
— Нет, он не денди. Но, наверное, ему иногда хочется восстать против запретов. Вроде как сесть на лошадь, которую никто не сумел объездить.
Беллингем внимательно смотрел на нее из-под кустистых бровей.
— Или устроить гонки на самой людной улице Бата?
Эмма заставила себя бесстрашно посмотреть отцу в глаза.
И тут Беллингем усмехнулся:
— Видно, я когда-то тебе рассказывал слишком много историй про себя.
— И я помню их все до единой. — Эмма посмела улыбнуться.
— За эту гонку отец дал мне знатную выволочку, — сказал Беллингем. — Кричал, что такого олуха свет не видывал, и грозил держать взаперти в поместье, пока мне не исполнится тридцать лет.
Эмма благоразумно помалкивала.
