Из Африки привезли пятерых моих ребят, двухсотых. Всю неделю возня с бюрократией, родственников утешали, как могли, если вообще можно как-то утешить родителей-стариков и матерей молодых с маленькими детьми, без кормильцев оставшихся. Компенсации, нотариальные дела, проволочки с МИДом- там вопросы международного значения, аккуратными надо быть. А сегодня были похороны. Поэтому и сказал «телячьи нежности». Я тебя прошу фильмы красивые снимать, заманивая к себе молодых и здоровых, а они потом в гробах возвращаются по моей вине… И ведь знаю, куда я их заманиваю.
Я эту проклятую войну знаю, как старую подругу. Скольких терял на своих глазах. А все равно играю в доброго дядю Карабаса-Барабаса, за ссаные бабки вербуя их туда… И война ведь не наша. Было бы за что погибать…
Я застыла. Не ожидала такого откровения настолько, что просто потеряла дар речи. Двухсотые- это ведь термин военный, это означает «убитые» на армейском языке… От деда знала… Господи, у него такие проблемы, а я со своими обидами… Вмиг ситуация окрашивается совсем в другие тона.
Словно бы меня резко развернули и поменяли ракурс происходящего. Правда, легче от этого не становится. Наоборот, в груди образуется такая дикая щемящая болезненная нежность, что дух захватывает.
-Не вини себя, Алекс. Каждый сам делает свой выбор. Они поехали туда, потому что сами решили. В жизни такое бывает. Смерть гораздо ближе, чем нам кажется. И тоже меня прости,- шепчу слегка дрожащим голосом.
Кладу ему руку на бедро.
Он накрывает её своей и сильно сжимает.
Мы смотрим друг на друга. Впервые за все время настоящими, обнаженными глазами. Каждый думает друг о друге и в то же время о своем. Одно знаю точно- мои слова о смерти он понимает лучше, чем кто-либо другой мог понять. Он видел смерть. И я её видела. Она забирала его близких товарищей. Она забрала моих мать и отца…
Сейчас места в машине становится слишком мало для нас двоих. И я вот-вот задохнусь от сердцебиения, потому что все опять выходит из-под контроля.
Алекс поднимает руку к моему лицу, нежно гладит костяшками по скулам и губам.
Мне сейчас просто дико, нестерпимо хочется его поцеловать.
-Больно не сделал тебе сегодня?
Господи, почему он такой, а? Почему у него этот голос, от которого мурашки по коже и опять все влажное между ног. Почему?! Почему???"
"Так, Дана, хватит. Это лобовое столкновение. Быстро давай крен в сторону, чтобы не разбиться.
Я судорожно цепляюсь за осколки своего цинизма, оставшиеся после его сокрушительного признания.
