Конкретного человека, в которого можно плюнуть, не знаю; посему плевать приходится на наше совковое общество в целом.
Я-то ладно, а Киса готов порвать любого из-за той давней незаслуженной обиды его матери. Комплексует, бродяга. В персонале гостиниц видит поголовно только ханжей и хапуг – поэтому с ними не церемонится, так зажал поборами, что те пикнуть не в состоянии.
Пускай резвится, раз в кайф. Это, правда, чревато рискованными для него осложнениями, но зато весьма прибыльно нашей фирме.
Как говорится, нет худа без добра.
Мы, не чокаясь, вразнобой выпили. Видно было, что каждый думает о своем, может, даже сокровенном."
"Я это объясняю близостью природы-матушки. Да и само кладбище смотрелось через мутные оконца сторожки если не зловеще в лунном свете, то по меньшей мере таинственно-загадочно, будя в подсознании какие-то обычно дремлющие центры памяти о наших прошлых жизнях, об Истине, старательно скрытой в глубинных тайниках мозга от самого человечества.
Наверно, чтоб оно не свихнулось в одночасье. Гомо сапиенс – человек разумный – амбициозная выдумка самовлюбленных гомо обезьянос. Не хочу, пусть косвенно, лить воду на мельницу Дарвина; его теория эволюции унизительна. Лично для меня. Просто человек вернее похож на обезьяну, чем на разумное существо. Куда ни глянь – одни инстинкты. Единственное отличие: у обезьяны, да и всех животных инстинкты в основном врожденные, а у людей условные, благо– или худоприобретенные в процессе существования.
Так что мне больше близки Павлов и Фрейд.
Убежден, изначально человек пришел на Землю откуда-то извне, может, из другого измерения, параллельного мира. Здесь же он оскотинился, опустился до животного уровня, сам или по чьей-то высшей воле забыв, растеряв знание Истины. У Маркса есть дельная мысль, с которой спорить глупо-бесполезно: «бытие определяет сознание». Наглядный пример: люди, волей обстоятельств прожившие несколько лет среди обезьян или волков, напрочь забывают человечью речь, зато преотлично прыгают по деревьям или воют на Луну.
В унисон с настроением со двора донесся жутковато-тоскливый протяжный вой-плач волкодава.
– Смерть чует, – неестественно-беззаботно усмехнулся Киса. – Интересно, чью? Должно быть, Могильщик скоро копыта отбросит со своей сивушной самогонкой.
– Черта с два! – взбеленился Вадим, подрагивающей рукой наполняя стакан портвейном.
