– Давненько бодрствуешь? – поинтересовался я, устроившись на постели в полусидячем положении, по-восточному скрестив ноги.
– Что ты должен сейчас обо мне думать! – Лена грустно и как-то виновато посмотрела в мои глаза. – Ну и думай!..
– Что ты, глупышка! Ты очень, очень славная. Иди ко мне...
...Железная дверь на мгновение открылась, впустив в камеру высокого парня лет двадцати семи с голубыми водянистыми глазами.
– Привет братве, каждый рубль в чужом кармане считающей личным оскорблением! – Он швырнул кожаную кепку в угол и подошел к бачку напиться.
– Полегче, Штабной! – Церковник сел, прислонясь к стене. – И спрашивай разрешения, когда пользуешься общей кружкой.
Под взглядом его холодных серых глаз вновь прибывший как-то весь слинял и даже будто уменьшился в росте.
– Церковник? Выхватили?
– Как видишь. Не покатило, фарт пропал.
– Зря масть поменял. Освобождал бы церквушки от серебряной и рыжей посуды, икон, как раньше. А то разбой – это ж пятнашка голимая.
– Не каркай! Лучше молись, чтоб я в тюрьме не сказал братве, что ты завхозом в лагере был. Враз ведь переделают из Штабного в Голубого. – Церковник, оскалив прокуренные гнилые зубы, загоготал. – Сейчас-то опять по сто четвертой отработался?
– Да. Квартирная кража с применением технических средств. Но прицепом. Основная сто вторая с пунктами «а» и «г». Хозяин квартиры неожиданно вернулся...
– Ну, с «а» все ясно – умышленное убийство из корысти, а как «г» – с особой жестокостью – ты зацепил? – удивился Церковник.
– Из-за множества ранений. Тридцать ножевых... – Штабной захлопал своими длинными ресницами и вдруг заорал: – Да не садист я! Не кончался он никак! Вот я и старался, чтоб он быстрее крякнул и не мучился!
– А ты у нас гуманист! – усмехнулся Церковник. – Так на суде и лепи. Авось поверят и «вышку» не дадут.
К вечеру соседние камеры словно проснулись. Доносился гул голосов. Кто-то загорланил козлиным голосом заунывную песню. Раздражал монотонный повтор одних и тех же слов: «Говорят, что дети – это счастье.
Значит, я несчастный человек...»
Церковник некоторое время крепился, потом подошел к двери и рявкнул в волчок:
– Задохнись, падаль! На этапе я тебе разжую, что такое несчастный, в натуре!
Голос сорвался и смолк."
"Скоро Петровича увели на допрос. Штабного после ухода угрюмого рецидивиста словно подменили. Он тяжело опустился на нары и обхватил кудрявую голову руками.
