Бумажные крылья

Совершенно один в этом во всем, без родственников, без друзей. Ни одного из его уродов, которые были тогда в подъезде, я в больнице так и не увидела. Друзья часто испаряются, когда с тебя больше нечего взять, а приходится только давать. Бесконечно давать свое плечо, поддержку и терпеть боль близкого человека. Когда у Ленки умер отец, и она выла у меня дома на моем диване, она говорила, что самое страшное – исчезли все. На похороны пришли единицы, и ей позвонили всего две знакомые. Человек, у которого что-то случилось, превращается для остальных в какого-то прокаженного или больного неизлечимой заразой.

Людям, наверное, страшно заразиться чьим-то горем. Так же и с болезнью или увечьем. Никто не любит смотреть на больного и быть при этом здоровым. Испытывается дискомфорт. Никто не хочет находиться в постоянном дискомфорте. Но я его не испытывала ни рядом с Леной тогда, ни сейчас рядом с Вадимом.

Он не смотрел на меня. Хотя понял, что я пришла. Уверена, что понял. Отвернул голову к окну, как это и делал обычно.

Ни одной эмоции на лице, смотрит куда-то в стекло или в стену. Только пальцы судорожно сжали край одеяла. Сжали с такой силой, что побелели костяшки. У меня возникло непреодолимое желание схватить его руку и сильно стиснуть. Стиснуть так, чтоб стало больно нам обоим. Но я бы не посмела. Слишком глубока пропасть между нами, и вряд ли он позволил бы.

Я пододвинула стул и села рядом с ним. Немного помолчала, но на молчание времени не было. Мне нужно получить его согласие, а потом оплатить все расходы по операции и протезированию.

Мне уже озвучили цены и сказали – кому и что оплатить. Мне предстояло побегать и поговорить лично с анестезиологом, с санитаркой в реанимации. Но для начала я должна была знать, что он согласен. И это было самым сложным из всего, что предстояло сделать за такое короткое время.

– Ты знаешь, зачем я пришла?

Молчит, только пальцы, кажется, сжались еще сильнее, потянули пододеяльник. Нервные, длинные. Я бы сказала, что у него пальцы музыканта.

Красивые, ровные. И эти татуировки на фалангах... они больше меня не шокировали.

– Я говорила с врачом. С Антоном Юрьевичем.

Усмехнулся, как оскалился.

– И как? Договорились?

Как же он умеет парой слов заставить чуть ли не взвиться, чуть ли не заорать.

– Договорились. Ты должен согласиться на операцию, Вадим. Иного пути спасти твою ногу нет.

– Спасти? Они собираются ее..., – голос дрогнул, но он тут же собрался, – отрезать. Я не дам. Тут не о чем говорить.