Она отворачивается, продолжая работать. Горло у меня перехватывает. Прокашливаюсь.
— Так, по мелочи: сыр, колбаса, соки.
— У бабушки диабет, нельзя ей соки, — поджимает губы, не глядя на меня.
— Они свежевыжатые, без сахара.
— Ясно. Хорошо, что приехала. Тут работы непочатый край. Завтра с утра начнем сажать перец. У бабушки рассада в этом году замечательная вышла, — говорит гордо.
Я такого гордого тона в свой адрес и не слышала никогда.
— Хорошо, — выдавливаю из себя.
Губы позорно трясутся, а руки дрожат.
Тянутся к матери. Одергиваю себя. Как раз в это время из дома зовет бабушка, и я ухожу к ней.
— Садись-садись, — хлопочет вокруг меня.
Наливает суп, выкладывает домашние булочки.
— Ты кушай, мы с твоей матерью уже обедали. Хочешь настоечки? Она на ягодках, сладенькая. С прошлого года у меня осталась, — заговорщически.
— Давай, — улыбаюсь и кидаю взгляд в окно.
Мама продолжает работать тяпкой. Видимо, решила, что это важнее, чем мой приезд. А у меня колет, режет, жжет в груди. Болючая, зараза.
Не вытравить ее, не вырезать, не убить.
Бабуля с громким «чпок» вытаскивает пробку и наливает мне полную рюмку.
— Давай-давай, остынет, — и подмигивает.
Быстро моргаю, сгоняя непрошеные слезы, и выпиваю. Разом опрокидываю в себя рюмку и выдыхаю.
— Хороша? — глаза загораются.
— Еще как! — внутри начинает согревать, и я даже улыбаюсь. Ну хоть что-то.
Пока я поедаю свой поздний обед, бабуля постоянно щебечет. Рассказывает о всех последних новостях, о политике, соседях и подругах.
Слушаю ее голос и постепенно расслабляюсь, растягивая губы в улыбке. Вот теперь я дома. Хорошо-то как.
Бабушка окутывает теплом, как одеялом, грея мою задубевшую душу. Про меня не спрашивает: как-то не принято у нас, да и бабушка знает, что, когда я захочу, сама все расскажу.
Мама закончила на огороде, но так и не зашла в дом.
— Она к соседке, наверное, пошла. Та обещала поделиться семенами, — беспечно отмахивается бабуля, и я киваю.
Да-да, конечно. За семенами, ведь это очень важно.
Семена — это хорошо.
— Ладно, иди отдыхать, бабуль! — выпроваживаю ту с кухни. — Я тут сама приберусь.
Бабушка, вместо того чтобы уйти, подходит ко мне и проводит руками по моей рыжей шевелюре. Я знаю, от кого у меня эти волосы. От моего непутевого отца. Мать в порыве злости даже кидала мне это в качестве претензии. Сама она всегда была светловолосой, как и бабуля.
— Ты прости ее, внученька, — просит жалостливо. — Она не ведает, что творит.
Зажмуриваюсь.
