Под чужими именами, иногда в виде груза частных самолетов друзей… Каждый раз, когда появлялась малейшая возможность, я был рядом.
— Но почему?!!! Почему ты не подошел? Почему ни разу за все те ночи, что прижимал меня, спящую, к себе, не разбудил? Не успокоил? Не сказал о том, что происходит? Я бы ждала, Влад! Я бы, мать твою, вечность тебя бы ждала, пока ваша эта проклятая война не закончится! Но я бы знала, что ты вернешься! Что рано или поздно будешь с нами!
Только усмехаюсь. Нерадостно совсем.
Какие гарантии в нашей жизни, что эта секунда — не последняя? Как я мог вложить в ее сердце призрачную, обманчивую надежду?
Она пережила уже однажды мою смерть.
Тяжело пережила, я ведь все видел. Ее боль отдавалась в моем сердце. Заставляла самого выкручиваться от боли. До хруста сжимал зубы и кулаки, чтобы не броситься, не сказать правды, не успокоить. Долбанным палачом себя чувствовал.
Но я знал и другое.
Пока Даша беременна, она не позволит себе отдаться этой боли полностью. Она будет держаться ради нашей новой жизни, что растет в ней.
И она не подвела. Держалась. Сумела. Хотя один Бог знает, что ей пришлось вытерпеть, каких неимоверных, немыслимых сил ей это стоило!
И я не мог.
Не мог появиться и дать ей надежду. Ведь, если меня подстрелят, второй раз Даша этого не переживет!
Один Бог знает, как хотелось ей открыться. Прижать к себе. Не спящую. Говорить. Слушать ее голос. Прикасаться. Войти в нее, упиваясь тем, как мы сливаемся в одно, как в одно превращаются наши бьющиеся сердца!
Но убить ее дважды я не мог.
Легче вены себе самому выгрызть, чем заставить ее прожить все это дважды!
Замолкает, прикусывая губы.
Сильная моя, мудрая, все понимающая, все чувствующая девочка. Все ты умеешь прочесть по одной моей улыбке. По горечи, которой она наполняется.
— Не мог, — хриплю, прижимая ее к себе.
Как же хочется разгладить все ее горькие складки на лбу и в уголках губ! Как же хочется сказать, что теперь все будет хорошо! Но я не могу ничего пообещать! Ничего гарантировать! Кроме одного, — что с Санниковым она и наш сын будут, как за каменной стеной!
— Я люблю тебя, Даша.
Люблю вас, — зарываюсь в ее волосы, покрывая каждый сантиметр лица поцелуем. — Самого выжигает, как кислотой от того, что не рядом. Но ты должна понять…
— А после? Почему исчез? Почему перестал появляться? Так любишь, что и сам нас решил забыть? Вычеркнуть сначала себя из нашей жизни, а потом — и нас из своей?
— Нет.
Сжимаю челюсти так, что хрустят в тишине подвала. — Нет, Даша.
