Чехов. Книга 8. Темный всадник [СИ]

Староста на мгновенье смутился, но заговорил:

— Да кто их знает? Может быть сектанты какие на болотах прячутся? А может быть, всегда там жили. Дух там тяжелый стоит. Особливо, когда лето приходит и жарко делается. Вот у людей мозги набекрень и встают. И они отступаются от самого Искупителя. Быть может там сложно становится верить. Кто ж этих окаянных знает.

— А их кто-нибудь видел? — спросил Шуйский.

— А то! Видели, и не раз, как возле болот по ночам нечисть всякая шныряет.

— И как они выглядят? Приметы какие-то имеют?

— Приметы? — староста похлопал глазами, будто не сразу поняв, о чем речь.

— В чем они одеты, к примеру?

— Так кто ж знает, добрый господин. Эти гады к деревне не подходит. Боятся. А ежели кто из местных в топях заплутал, и во владения болотников попал, те обратно уже не возвращаются. Так что рассказать об них некому, милсдари.

Зимин и Шуйский переглянулись:

— А у них там на болотах прямо поселение? — осторожно уточнил кустодий. — Может быть, кто-то находил заброшенные дома? Ну, которые болотники покинули.

— Таких не находили, — покачал головой староста. — Топи — это такие места, в которых можно и пару десятков шагов час идти. Бывает девка какая за ягодой сунется чуть дале, а потом через минуту выскочит оттудава и бежит, а у самой ноги в кровь истоптаны, будто она цельный день там бродила. И хотя ничего она там не видела, но уверяет, что умом там помутилась, заплутала и моталась, пока молитву не вспомнила. И как слова сложила в молитву-то, так и просвет между кустами приметила, чтобы выйти назад.

— И вообще никто не возвращался от этих болотников? — спросил Шуйский.

Староста нахмурился, словно решая стоит ли говорить об этом.

— Митрич только, — нехотя ответил он после раздумья. — Бедовый наш. Только поговорить вы с ним вряд ли можете, милсдари. Он после тот того, как с болот вернулся, не в себе маленько. Как он в деревню пришел, то рассказал что-то уж совсем бессвязное про топи, и болотный храм на воде, на дверях которого нарисован зеленый человек с головой жабьей.

А теперь просто ходит и бормочет «собака, собака». А потом морду свою немытую закинет к небу и давать выть, словно псина безродная. И так тоскливо у него выходит, что жуть берет. В общем, не в себе он. Раньше Митрич плотником был знатным. А теперича мы от него все инструменты убрали окромя метлы, которой он улицы метет. Бывалоча выйдет ночью и ходит он с этой метлой, зажав ее между ляшек. Голый прыгает, будто на лошади едет.