"
"Чего за четыре года не могла добиться вся геббельсовская пропаганда, постоянно твердившая, что послереволюционная Россия — это страна варваров, которых Америка снабжает десятиколесными студебеккерами и другой техникой, того за несколько минут добился один-единственный человек, который сидел не на своем месте.
Зутис старался понять, как же государство обойдется без конструкторов, но не смог. Мысли его перепутались, он шел, ничего не видя перед собой. На углу улиц Ленина и Гертрудинской на него чуть не наехала тачка — там разбирали развалины.
Три стены дома еще были целы, а середина пуста. Это напоминало старый сломанный дуб с выгоревшим дуплом. Он вспомнил, что в этом здании был кинотеатр, но название его стерлось в памяти.
Как во сне он дошел до Видземского рынка. Около дамских туалетов милиционер ловил спекулянток папиросами. При появлении милиционера они разбежались, но одну он успел схватить за хозяйственную сумку.
На улицах было безлюдно, а рынок просто кишел народом. Каждый здесь что-нибудь продавал или покупал.
Пока Зутис протискивался сквозь толчею, — он и сам не мог бы сказать, как и зачем он оказался здесь — ему предлагали сахарин, синьку для белья, масляную краску, мыльный камень и бритвенные лезвия. Откуда им знать, что у него в кармане нет ни копейки.
И вдруг он услышал радостный возглас:
— Да здравствует надежда латвийской механики!
Зутис просветлел. Перед ним, широко раскрыв объятия, стоял его бывший ротный товарищ Альберт Цауна с обветренным, покрасневшим лицом.
— Привет! — Зутис все еще не мог опомниться.
— Ради такой встречи с меня причитается… Давай-ка водочки! — Альберт, который всегда был большим хвастуном, схватил Зутиса за рукав и затащил в одну из серых базарных будок из фанеры.
Это было прокуренное помещение с четырьмя столиками, грязным, замызганным полом, мутными стаканами, тяжелым запахом тушеной капусты и костлявым официантом с полотенцем, перекинутым через руку.
— Леопольд! — бесцеремонно обратился Альберт к официанту. — Принеси нам божественный напиток солнечной страны!
— Сколько звездочек?
— С буковками.
И черной икры!
Когда от первых рюмок коньяка тридцатилетней выдержки стало горячо в желудке, Цауне вдруг захотелось услышать от Зутиса признание, что тому еще не доводилось пить такой замечательный коньяк.
— Разве при Ульманисе при своей инженерской зарплате ты мог себе это позволить? Не мог. А икру? Ее подавали разве что на приемах дипломатов и то по нескольку икринок на бутерброд.
