Чернокнижник

Но я не могу уже ничего исправить, не могу изменить! И… — она запнулась. — Как… как ты попал сюда? Как вошел?

Я не ответил.

— Ах, да, — скривилась она. — Никогда не приглашайте в свой дом чернокнижника. Как я могла забыть. Зачем ты пришел?

Я не ответил. Она сглотнула, но страха в глазах не было.

— Тебе лучше уйти, Лекс. И, пожалуйста, больше не…

Она захлебнулась, когда я оказался рядом, сжал ей горло. Наклонился, заглядывая в глаза. Потемневшие сейчас, гранитно-серые.

— Ты сегодня будешь очень хорошей девочкой, Одри.

Очень послушной.

— Богиня! Да ты пьян! Отпусти меня! — голос все же дрогнул, сорвался, хотя я сжимал ей шею совсем немного, надавливая большим пальцем на гортань. Ослабил нажатие и провел, почти лаская. Одри замерла, напряженно глядя на меня. Зрачки расширились, заливая радужку тьмой, под моим пальцем стремительно бился ее пульс. И мне это нравилось. Мне безумно нравилось ощущать свои пальцы на ее шее, чувствовать ее волнение, напряжение, биение…

— Очень послушной, — продолжил я.

Она глубоко вздохнула, закусила губу. Вырвалась. Впрочем, я и не держал. Смотрел, как она сжимает ладони, как нервничает, как боится и пытается не показать свой страх. Жалко ее не было. Совсем. Нет, мне не было жаль малышку Одри, мне было наплевать… Нет. Не наплевать. Я был зол. Очень-очень зол…

* * *Никогда не приглашай в свой дом чернокнижника — первая заповедь достопочтимого горожанина. Пригласишь — и он сможет войти в любое время, сколько бы запоров ни было на двери. Хоть железных, хоть магических.

Пригласишь, и для темного больше не будет преграды, а дом твой перестанет быть крепостью.

Но она пригласила.

Еще одна ошибка.

Сколько их сделано за последнее время?

Бесконечная череда ошибок. И одна из них — это то, что она перестала бояться чернокнижника. Зря…

— Лекс, ты пьян, — она попыталась говорить спокойно, хотя сердце срывалось в сумасшедший галоп, и дышать от этой дикой скачки было трудно, почти невозможно. Одри чувствовала запах хелля и горького вина. И боялась.

Потому что никогда не видела Лекса таким. Он мог быть язвительным, насмешливым, невыносимым, но не злым. В расширенных зрачках плясало отраженное пламя свечи, и мягкий свет лампы не сглаживал, а напротив, делал жесткое лицо еще резче.

— Послушай, — она сделала глубокий вдох. — Давай мы поговорим… в другой раз.

Он положил ладонь ей на шею, надавил пальцем на впадинку горла, и Одри вновь задохнулась. Совсем не больно, но… странно. Дико. И еще Лекс улыбался.