А я, обозревая недавние события, повидал кое-что на этой грешной земле… И на тот свет отправил не одного человечка, когда в крымском походе фельдмаршала Миниха участвовал… (Савельев подался вперед, ловя каждое слово). И не одни басурмане в моем синодике сыщутся — еще и пара полячишек есть, и на дуэли случилось человечка… на тот свет отправить. Так что вы уж со мною поаккуратнее, укусить в ответ могу очень даже чувствительно.
Кирюшин поник, стоял посреди кабинета, и глаза у него лихорадочно бегали так, словно рецепт спасения был написан где-то на стене, нужно только его отыскать.
— Ах, Виктор Ипполитович… — проговорил Аболин словно бы с сожалением. — Нужно же во всем меру знать… Думаете, прежде ничего такого за вами не замечалось? Не догадывался я, что вы малую толику денежек, от ювелиров полученных, в карман себе совали? Да полноте, знал прекрасно…
— Что ж молчали? — ядовито усмехнулся Кирюшин.
— Да потому и молчал, что толика допрежь была малая, — невозмутимо объяснил Аболин.
— Дело житейское, чего уж там. И хороший хозяин потерпит вороватого лакея, и толковый купец — нечистого на руку приказчика. Если польза от них несомненная, а воруют помалу, отчего ж и не потерпеть? Однако ж вы, сударь, зарвались. Нешуточно зарвались… Вот честное благородное слово, я и бровью бы не повел, прикармань вы один-единственный камешек… Один-единственный. Это как раз и было б в меру. Однако шесть из восемнадцати — это, простите, ни в какие ворота не лезет.
Вовсе уж непорядочно этак-то… Извольте вернуть и сию минуту. А то мне и разгневаться недолго.
Походило на то, что Кирюшин принял окончательное решение. Он выпрямился, скрестил руки на груди и, чрезвычайно похоже, с неприкрытой издевочкой спросил:
— А ежели не верну? К мировому на меня подадите? Или в полицию побежите? И расскажете им, откуда эти камешки, да кто вы таков есть?
— Не побегу, тут вы правы… Камешки у вас в кармане, — усмехнулся Аболин.
— Когда зашла речь о недостаче, рученька ваша этак непроизвольно к карману и дернулась… Так какой же выход изволите предложить?
— Я вас более не знаю, и вы меня более не знаете, — сказал Кирюшин, приободрившись. — Расстаемся без ссор и споров. Послужил я вам немало, как тот серый волк в сказочке… Пора и в отставку…
— Губа у вас не дура, Виктор Ипполитович, — покрутил головой Аболин.
