Разве что выглядит самую чуточку иначе: одежда то ли с чужого плеча, то ли пошита чрезвычайно скверно, волосы подстрижены как-то не так, как теперь не стригутся. И все же это он, никаких сомнений. Хотя и мало напоминает нынешнего безупречно одетого благообразного господина, степенного и благонадежного замоскворецкого жителя…
— Следовать за ним? — спросил инженер.
— Нет, оставьте…
— Что это было? — с любопытством спросил инженер. — Ничего подобного прежде не видел. Да и приборы показывают жуткую галиматью, совершенно не представляю, с чем все это связать…
Он смотрел с некоторой обидой — как человек, с самого начала допущенный ко всевозможным секретам, согласно правилам неписаного батальонного этикета, он имел право на некоторые объяснения… Однако Савельев, чувствуя, как каменеет лицо, деревянными шагами прошел к стене и, отрешившись от всего постороннего, снял телефонную трубку.
Теперь, вкупе с уже имевшимся в его распоряжении, было достаточно…
— Капитан Чихирин, приемная командующего, — откликнулся знакомый энергичный голос.
— Это Савельев. Степан Федотыч, могу я немедленно говорить с генералом?
— У него сейчас полковник Старцев…
— Буква «Аз», — не колеблясь, сказал Савельев.
Как и следовало ожидать, пару секунд — но не более! — длилось ошарашенное молчание. Потом капитан откликнулся:
— Соединяю с командующим.
— Слушаю.
— Ваше превосходительство, — ровным, служебным голосом сказал Савельев. — Полагаю, следует объявить боевую тревогу.
У меня здесь буква «Аз»…
— Вы уверены? — послышался столь же невозмутимый голос генерала.
— Стопроцентно. Это московское дело…
— Немедленно ко мне, — распорядился генерал. И Савельев смог еще разобрать, как Зимин, очевидно, убрав трубку от уха, произносит решительно: — Капитан, боевая тревога по батальону.
…Он шагал по длинному коридору под неумолчный, сухой, пронзительный треск звонков, под мигание там и сям красных ламп. На лестничных площадках, вверху и внизу, грохотали сапоги.
Савельев видел в высокое окно, как к зданию, растянувшись цепочкой, со всех ног бегут офицеры — кое-кто застегивал мундиры на ходу. Оказавшийся впереди фон Шварц, держа фуражку в левой руке, правой неумело застегивал крючки — новая форма была введена совсем недавно, и с ней не приобвыклись еще обращаться впопыхах."
"На сей раз на улице не было ни броневиков, ни солдат — это как-никак боевая тревога, а не осадное положение.
