Единственное окно, узкое и высокое, состояло из множества круглых мутных стекляшек, с грехом пополам еще пропускавших снаружи дневной свет, но не позволявших видеть, что творится на улице. Жарко натоплено, так что ничуть не холодно — если там февраль, то и здесь должен быть февраль…
— Ну, как? — деловито спросил Аболин, размыкая свою штуку и пряча за пазуху. — Сдается мне, вы уже убедились, что все это, — он обвел рукой комнату, — никак на выходки сумасшедшего не похоже…
— А мы вот сейчас посмотрим… — сердито протянул Савельев, направляясь к окну, — он уже рассмотрел, что с одной стороны оно снабжено петлями наподобие дверных, а с другой закрыто на крюк, опять-таки как дверь, а значит, должно легко распахиваться.
Аболин проворно, цепко ухватил его за рукав:
— Погодите!
— Это почему?
— А что подумают прохожие, если увидят, что мы в этаких нарядах из окна выглядываем? Погодите минутку. Вот, укутайтесь как следует.
Аболин протянул ему большой и тяжеленный плащ из темного сукна. Сам укутавшись в такой же до шеи, тщательно следил, как драпируется Савельев.
Удовлетворенно кивнув, прошел к окну, откинул большой кованый крюк и потянул. Должно быть, петли были хорошо смазаны — створка отошла легко, и в комнату хлынул яркий солнечный свет.
Стоя у окна, Аболин поманил рукой:
— Ну, смотрите, Аркадий Петрович! Доподлинный семьсот сорок четвертый год, не сойти мне с этого места… Ну, идите же! Сами горели желанием убедиться.
Медленно приблизившись, Савельев выглянул наружу, глотнув морозного воздуха.
"
"За окном действительно был восемнадцатый век.
Дома напротив выглядели абсолютно непривычно — таких не строили уже давным-давно. Улица, довольно широкая и оживленная, была полна прохожих, одетых именно так, как одевались сто сорок лет назад. Прошли четверо солдат в треуголках и коротких плащах, с большущими ружьями — кремневыми, какие Савельев видел исключительно в музеях. Пронеслись легкие санки — кучер-мужик одет почти привычно, а вот седок, совсем молодой человек, выглядит как-то неуловимо иначе — и богатая шуба непривычного фасона, и меховая шапка иная.
Кружевной воротник, под шубой виднеется что-то синее, крайне похожее на орденскую ленту, лицо надменное, губы спесиво поджаты…
— Нуте-с? — с любопытством спросил Аболин. — Умалишенный я, или как? Что теперь скажете, Аркадий Петрович?
— Так это мы, значит, сейчас… — пробормотал поручик, изображая вовсе уж одурелый вид.
— В натуральнейшем семьсот сорок четвертом году, — кивнул Аболин.
