У Мальгина внезапно заложило уши и остановилось сердце, поэтому он пропустил момент, когда Ромашин оглянулся, встал, пожелал ему скорейшего выздоровления и вышел, подталкивая Хана в спину. Очнулся хирург, когда в палате, кроме Купавы, никого уже не было.
Купава, тонкая, стройная, как и прежде, в летнем сарафане, стояла рядом и смотрела на него вопрошающе, строго и в то же время робко, как никогда прежде, и было видно, что держится она спокойно из последних сил, потому что глаза ее в любое мгновение могли пролиться дождем слез.
Мальгин запахнул халат, рука его дрожала. Купава заметила эту дрожь и вдруг подалась вперед – прижалась к нему, спрятав лицо на груди.
– Я дура, да? – послышался ее изменившийся голос.
– Не знаю, – сказал Мальгин, усмехнувшись, обнял ее за плечи, и так они стояли некоторое время, словно пытаясь соединить несоединимое, каждый со своей надеждой, верой и отчаянием. Потом Купава отстранилась. Вопреки ожиданию Мальгина, она не заплакала, глаза женщины сухо блестели, брови, придававшие лицу неповторимый колорит и красоту, были сдвинуты, и казалось, взлетят сейчас птицей со лба, унося ее тоску и муку… непонятную, в общем-то, муку, так как Мальгин впервые в жизни не смог определить ее причины; во всяком случае, он был твердо уверен, что причина не только в исчезновении Шаламова.
– Мне никто не хочет говорить, где Дан, – сказала женщина непривычно низким от сдерживаемого волнения голосом. – Ты видел его последним. Что с ним?
Мальгин неожиданно успокоился, стремясь зажать сердце в холодных тисках рассудка.
Подумал: не прав был древний философ, утверждавший, что разум – это возбужденное сердце. В жизни все наоборот: возбужденное сердце – это полное отсутствие разума. Держи себя в руках, мастер, не поддавайся очарованию несбыточных надежд и эмоций.
– Садись, успокойся, – сказал он, придвигая ей кресло; сам сел напротив на кровать. – Дан… ушел вместе с «черным человеком». Куда – неизвестно. Но я уверен, он жив.
– А мне сказали, что ты его…
Мальгин потемнел от гнева. Купава испугалась.
– Я не верю, конечно, все это чепуха, но… ты вернулся, а он… прости, Клим."
"Хирург подождал, пока кровь отхлынет от щек и перестанут дрожать пальцы на руках, сцепил руки на колене.
– Снова Гзаронваль, узнаю почерк. Можешь не отвечать, я и так знаю. Не думал, что ты можешь быть такой неразборчивой в выборе друзей. Это же… низкий и подлый человек!
– Не смей о нем так… – Купава заговорила с вызовом, но тут же сникла, в голосе прозвучали нотки горечи.
