– Мои друзья – это друзья Дана, а врагов у него не было… если только… А Марсель… он хороший парень, только самолюбив немного… ты его плохо знаешь.
– Достаточно, чтобы понять его. Он ведь, по сути, натравливает нас друг на друга. Подумай об этом на досуге.
Мальгин вдруг с пронзительной остротой понял ее состояние: Купава была непередаваемо, чудовищно одинока, если искала утешения даже у такого человека, как Марсель Гзаронваль! Всю свою жизнь привыкшая к лидерству, созданному и культивируемому ее красотой и умом, привыкшая ко всеобщему поклонению, она пыталась доказать, что не зависит ни от кого и ни от чего и всегда способна принять самостоятельное решение, сделать так, как хочет сама.
И уход-то ее к Шаламову был, вероятно, попыткой доказательства полной независимости и самостоятельности, хотя жизнь всегда с успехом доказывала обратное. А теперь, неожиданно оказавшись в ситуации, когда потребовались истинное мужество и решительность, умение переносить удары судьбы, Купава растерялась, и не оказалось рядом никого, кто помог бы ей обрести уверенность.
А к одиночеству она готова не была…
– Я не враг даже врагам своим, – улыбнулся Мальгин. – Не помню, чей это девиз, но могу под ним подписаться. – А Дан – мой злейший друг. – Он снова улыбнулся. – Друг, а не враг, как, вероятно, хочет доказать тебе твой Марсель. Ну да бог с ним. Дай мне только чуть-чуть прийти в себя, и я доставлю тебе Дана живым и невредимым.
– Правда? – Взгляд Купавы был так откровенно и красноречиво недоверчив, что Мальгин опять пережил приступ острой головной боли.
– Правда.
В палату вошел врач, знакомый Климу по первому посещению клиники СПАС-центра: он же лечил и Джуму Хана.
– Извините, пациенту необходим покой.
Купава встала, несколько мгновений смотрела на Мальгина сияющими глазами и вышла. А потом вдруг вернулась, сказала: «У нас дочь, Клим», – и дверь бесшумно закрылась за ней.
Судорога боли снова вонзилась в голову хирурга, лишая воли и спокойствия.
Любовь и ненависть, тоска и радость, лед и пламя смешались в его душе в кипящую болезненную лаву, вывели из равновесия, заставили смеяться, и плакать, и шептать странные слова, не понятные никому, кроме него самого.
– Ну-ну, сейчас все будет в норме, – бормотал врач, укладывая Мальгина на кровать и задвигая над ним невесть откуда взявшийся прозрачный колпак процедурной камеры.
