Я чувствовал на своих щеках прохладный ветерок из системы климат-контроля — он превратился в раскалённый ветер пустыни. Глаза налились свинцом, и я понял, что ещё миг — и из них прольются слёзы.
— Остановите машину, — удержаться, чтобы не сорваться на крик, стоило огромных усилий.
— Здесь очень опасный участок дороги, — спокойно сказал Набунага. — С одной стороны — скала, с другой — крутой обрыв. Не хотелось бы оказаться здесь, когда сойдёт оползень.
— Остановите машину, — прошипел я сквозь зубы. — Это ненадолго.
Казалось, что дым от сигареты Набунаги заполнил моё тело целиком. Голова сделалась тяжелой, словно с похмелья."
"— Воля ваша, — Виктор нажал кнопку на подлокотнике своего кресла, и Лексус стал замедлять ход. Я открыл окно. Услышал, как зашуршали покрышки по гравию обочины, а затем всё стихло. Я сразу открыл дверь и выскочил наружу.
Никогда не испытывал приступов клаустрофобии. Никогда прежде, до того, как попал в Тикю. Но здесь это со мной происходит постоянно: стоит разнервничаться в замкнутом пространстве — и пожалуйста, приступ паники.
Получите, распишитесь.
Выпрыгнув из салона Лексуса, я сразу почувствовал себя лучше. Приятно было размять ноги, выпрямиться во весь рост.
Остаться одному.
С тех пор, как я познакомился с Салтыковой, моя жизнь превратилась в череду политических интриг и планов, внутри которых были другие планы — и так до бесконечности.
Разговоры, разговоры… Как я устал от этого! Устал от того, что буквально каждый шаг, каждое действие обязано подвергаться тщательному анализу, должны быть взвешены все ""за"" и ""против"" — и только после этого принимается решение… И далеко не факт, что оно приходится мне по вкусу.
Это неправильно, — вдруг подумал я. — Иметь друзей, единомышленников, конечно, очень хорошо, и даже приятно — греет, знаете ли, душу.
Но посланник должен быть один.
Сам принимать решения, и сам отвечать за их последствия.
Он должен оставаться вне политики. Вне дипломатических игр.
Только долг.
Вдохнув холодный на такой высоте воздух — судя по всему, мы находились почти на самом верху горного перевала, — я поднял лицо к звёздам. Где-то, невообразимо далеко внизу, плескало море. Прибоя слышно не было, но чернота, разлитая до самого горизонта, расцвечивалась серебром лунной дорожки и белоснежными барашками волн… Они сияли, как яркие искры, служа отражением неба над головой.
Если не считать свиста ветра в скалах, было очень тихо.
