— Самым лучшим для меня будет знать, что всё в порядке с ТОБОЙ, — сказал я с нажимом. — Ты должен продержаться, пока меня не будет, дед. А я справлюсь и так. Ты же сам сказал: я за это время многому научился…
— Извини, — князь Алексей слабо улыбнулся. Но румянец уже возвращался на его щеки, и это обнадёживало. — Мне всё время кажется, что я сделал для тебя не всё, что мог.
— Ты сделал главное: признал меня своим внуком.
На мгновение я приложился лбом к его руке, вскочил и поспешно вышел.
…Из Соболев-Плаза я стремительно вылетел на мотоцикле.
Мощный двигатель утробно урчал, широкие колёса поглощали километры с завидной скоростью. Голову мою скрывал глухой чёрный шлем, тело защищали кожаная куртка без опознавательных нашивок, и такие же штаны.
За спиной был плоский неприметный рюкзак, который Колян напичкал всем, чем только можно: от короткоствольного пистолета-пулемета для стрельбы в городских условиях, до россыпи микроскопических мин, величиной с кофейное зёрнышко.
Стэллс-костюм был надет под куртку.
Не тот, аккумуляторы которого питались магией. Обычный, для простецов. Спину, бёдра, предплечья до локтей покрывали пластины батарей — Колян сказал, их хватит на шесть часов в самом полном режиме…
Выехав на трассу, я даже ненадолго открыл шлем. Ветер ударил в лицо, заставив сощурить глаза.
Как приятно было просто нестись по дороге, ощущая пахнущий нагретым асфальтом ветер, слушая ровный рокот мотора и наблюдая, как белые полосы разметки убегают за спину…
К сожалению, всё хорошее кончается очень быстро.
Трасса была забита автомобилями. В-основном, малолитражками, похожими на разноцветные леденцы. В каждой было по несколько человек. Багажники дыбились чемоданами и баулами, в стёкла тыкались пухлыми ладошками дети и мокрыми носами — собаки.
За задним стеклом одной машины я увидел кота. Взъерошенного, явно недовольного тем, что его лишили привычного домашнего уюта и послеобеденного сна…
Между машинами, как носороги, толпились автобусы. Они тоже были набиты под завязку, некоторые даже пошатывались и проседали под грузом людей.
Но машины и автобусы — это ещё не всё. По обочине тянулись пешеходы. У некоторых были нагруженные скарбом тачки, другие шли, опустив пустые руки, и покорно переставляя ноги.
У всех лиц было затравленное, потерянное выражение. Глаза немногих метали молнии — страх и злость перемешались, преобразовались в чувство потери, в боль, которую испытывает каждый человек, изгнанный из своего дома.
