Чёрный город

Некоторые вещи повторила по три раза, а другие, важные, пропустила.

Фандорин слушал терпеливо. Сначала, ей показалось, без интереса, но потом что-то зажглось в глазах.

Вопрос он задал только один и странный:

– Вы с-сказали, ваш австриец хромой?

– Да. У него колено… Поэтому Франц не успел быстро подняться и вытащить оружие. Хотя это ничего не изменило бы. Их было пятеро…

– Подождите здесь, госпожа… Валидбекова, так? Я скоро вернусь.

Подождать? Как бы не так!

Сняв туфли, Саадат на цыпочках прокралась коридором.

– …И денег не требуют! Им нужна забастовка, а не выкуп, понятно тебе? – слышался голос Фандорина.

Гочи недовольно прогудел:

– Э, теперь за каждым хромым бегать будем?

Пауза. Потом русский сухо сказал:

– Ну, как хочешь. Тогда я сам.

– Ладно, Юмрубаш. Куда ты, туда и я. Я твой япон слово дал.

Забот было много, а дело не двигалось. Уже целую неделю, с утра до вечера, Фандорин был занят поисками революционера по прозвищу Дятел – тщетно. Такой птицы в бакинских зарослях не водилось.

При этом всякой пернатой нечисти в городе было достаточно: армянский бандит Черный Ястреб, лезгинский бандит Белый Сокол, русский налетчик просто Сокол, тюркский головорез Лешиейэн, то есть Стервятник, а вот про Дятла ничего разузнать не удалось, хоть Гасым расспрашивал самых разных людей (а контакты у него были повсюду). Вдвоем они побывали во всех районах вытянувшегося вдоль моря города, обошли окрестности. Гасым задавал вопросы, Эраст Петрович изображал сурового горца-телохранителя и молчал.

С хромым выходило наоборот – в Баку было много колченогих революционеров и разбойников, причем первые при всем многообразии политических оттенков мало чем отличались от вторых.

Кроме бесплодных поисков у Фандорина было еще два занятия: он ухаживал за Масой, который был по-прежнему очень плох, и вел дневник.

Раздел «Дерево» день ото дня обогащался сведениями о бакинских революционных организациях: большевиках, меньшевиках, анархистах, эсерах, мусаватистах, дашнаках, панисламистах.

Раздел «Иней» выглядел всё мрачнее и мизантропичней. Там подряд шли причитания о скудости человеческого ума, ненадежности морали и крахе технократической цивилизации. Самоедство Эраста Петровича дошло до столь критической точки, что в дневнике появилась запись следующего содержания:

«Человек никогда не должен говорить о себе: «Я – дерьмо». Если ты оказался никчемен или совершил что-то гадкое, говори: «Я в дерьме».