Чистая книга: незаконченный роман

Бо рече Господь: горе вам, смеющиеся ныне, яко возрыдаете и восплачете…

Махонька опять подала голос с печи:

– Ты меня-то пугай, Бог с тобой, да хоть ребят-то пожалей. Вишь, ведь они сидят, бедные, дыхнуть не смеют.

– Чего их жалеть-то? Тому же сатане служат.

– Господи, как у тебя и язык-то повернется…

– Вавилон – город такой был. Сколько там робяток было, а где они? Всех Господь за грехи родительские покарал, все в преисподнюю огненную провалились… А у вас разве не тот же Вавилон?

Тут малые от страха подняли рев, а из-под Олешеньки горбатого побежал на пол ручеек, за что он тотчас же схлопотал от матери затрещину.

– Не бейте, не бейте Олешеньку! – истошным голосом закричала с печи Огнейка.

Она всю жизнь защищала несчастного его, мигом слезла с печи и бросилась ему на помощь.

– Ничего, ничего, Олешенька! – утешала она мальчика. – Все писают. Я сейчас затру вехтем. А ты, бабка, не ходи больше к нам, вот. Все только стращаешь да пугаешь.

– Огня, Огня, бесстыдница! Ты кому это говоришь? Проси сейчас же прощения у бабушки.

– Не будешь? – Федосья схватила дочь за шиворот, поволокла к бабке, которая просто онемела от дерзости внучки, только губами перебирала, и не доволокла.

Крик, вой, визг взметнулся в избе, как будто пожар ворвался в избу, как будто потолок обвалился на людей.

– Крестом, крестом его Господним!

Федосья обернулась к порогу и обмерла от ужаса: черт! Весь в седой шерсти, рожа черная, глаза горят.

– Бабы, бабы, держите меня! – застонала Марьюшка.

– За тобой, – прохрипел черт. – Тебя в ад поволоку. Тебя буду на угольях жарить да в котле со смолой варить. – И черт и раз, и два скакнул в сторону Марьюшки.

С Олешенькой горбатым опять сделалось худо. Он без памяти свалился с лавки на пол и засучил ножонками.

И вдруг черт заговорил жалостливым-прежалостливым голосом:

– Голубанушко, да ты-то чего испугался? Разве я тебя трону, бедного? – А потом и того чище – детишек стал уговаривать: – Да что вы, глупенькие? Я за вас-то и хотела заступиться.

И тут с черта свалилась шкура. Махонька! Она, коротышка, в своем синем сарафанишке.

– Ну, Марья Екимовна, – сказала Федосья, – не дело, не дело ты это надумала.

А Марьюшка, та круто вскочила на ноги и, крестя направо и налево, прострочила на выход, крестя рукой.

– Пойду, пойду. Минуты не останусь с этим бесовским отродьем. Вишь, ведь в избе-то серой, как в преисподней, пахнет.