Чистая книга: незаконченный роман

А бесы-то, бесы-то проклятые! Так и вьются, так и скачут кругом ей. Как вороны черные.

Когда за окошками отскрипели на морозе старушечьи шаги, Махонька, виновато пряча глаза, попросила у всех прощения – и у больших и малых – и тихонько убралась на печь.

Посиделка кончилась – это было ясно всем. Анна, мать Олешеньки горбатого, первая встала, прижимая к груди ребенка, все еще дергающегося и всхлипывающего.

За ней так же молча потянулись другие.

Пока Федосья ходила к корове да заносила с улицы дрова, Огнейка и Енушко уснули.

Уснули на печи возле гостьи.

– Тебе, Екимовна, они не будут мешать? А то давай на полати проводим.

Махонька ничего не ответила.

– На улицу-то не выйдешь? – еще раз попыталась заговорить со старухой Федосья. – Хорошо на улице-то. И не вовсе морозно, и месяц в небе играет. Это ты нам хорошую-то погоду принесла. Перед тобой, скажи дак, мело да пуржило.

Но Махонька и на хозяйкину лесть не ответила, и Федосья поняла: обиделась старая. А может, и укачало.

Тяжелый день у человека был.

Федосья закрыла трубу, душник – хорошо прочистило в избе воздух, пока она обряжалась, затем положила дров в печь (утром чтобы только поджечь), загасила лучину в святце.

Избу залило серебряным светом. У ног ее, выгибая спину, замурлыкала Шейка.

Федосья, смиренно вглядываясь в темный угол с иконами, помолилась и легла на деревянную кровать.

И вот не успела вытянуть ноги да сотворить на сон грядущий молитву, в воротах тихонько звякнуло железное кольцо.

Ваня. Он так ходит, у него такая легкая рука.

Она не спрашивала сына, не терзала ему душу, что случилось. Ей и так все было ясно: не принял Костя-грива. И до него дошли слухи о Ваниной выходке. Но почему он так поздно возвращается домой? (Семь верст до Мытни.) И почему дрожмя дрожит? Неужели заболел?

Ваня, щелкая зубами, сказал:

– На задворках у себя. В сумете соломы.

– Да ты, парень, ошалел. Дом родной для тебя, что ли, закрыт?

Это уже Махоньку прорвало.

Она с печи голос подала. А Федосья только покачала головой. Как жить с такой гордостью? Да, да, она-то знала свое детище, знала, из-за чего Ваня целый вечер высидел в сумете соломы. Из-за гордости. Дома полна изба народу, начнут спрашивать, как да что было в монастыре да почему Костя-грива отказал, – нет, лучше замерзнуть, чем позор. Вот ведь что у ее Ивана на уме было.

Махонька хотела было уступить Ване печь, но Ваня и слышать не хотел.