Чижик - пыжик

— Слышь, фраер, это место для нашего подельника, его сегодня переведут сюда, — сообщил мне узколобый, вставая.

— Все сказал? — бросил я небрежно.

Первым кинулся конопатый. Пейте пиво с плюшками, будет хуй с веснушками. Я двинул его в грызло с такой силой, что веснушки облетели. А у узколобого после моего удара позвонки ссыпались в трусы. Итого: два ебутся, два смеются, два заебанных лежат. Я догадывался, что творю беспредел, что на зоне придется отвечать за это, но был уверен, что не попаду туда. А и был бы неуверен, все равно поступил бы так.

За время сидения в одиночке во мне накопилось слишком много злости, надо было ее выплеснуть.

Я спросил белобрысого разгильдяя:

— Перелетай сюда, — показал я на четвертые от окна нары.

Хозяин этих нар молча освободил их.

Узколобый и конопатый затаили зло, но, посмотрев на мои тренировки, а я занимался каждый день и в камере и во время прогулок, отложили планы мести на потом. Подельник так и не появился в нашей камере, а их самих вскоре отправили по этапу.

Я перебрался на шконку у окна, соседнюю занял Снегирь, а бывшую мою — его кореш Слива. Остальные безропотно приняли мое верховодство. Большому хую — большая пизда.

Три дня постояла весна, а сегодня утром я выглянул в окно — и протер глаза, думая, что на них пелена. Все вокруг было белым. Снежинки продолжали падать на землю с тихим упорством, словно собрались завалить многоэтажные дома по самые крыши. А я уж было на юг засобирался!

Я бегу в парк, делаю упражнения на дыхание.

Мои движения так же плавны, как полет снежинок. Голова пуста и легка. Настоящему индейцу все проблемы похую. Затем как бы просыпаюсь, быстро и резко отрабатываю каты. Напоследок молочу кулаками по обледенелому стволу сосны, чтобы не чесались. Они в натуре зудят, если долгое время не бьешь ими по твердому.

Ира не спала. Умытая и причесанная лежит в кровати, ждет утренний пистон. На нас обоих ебун напал. Глаза ее сверкают и брызгают искрами, как бенгальские огни.

Баба и должна быть в постели шлюхой, а на людях скромницей. Если в постели скромница, значит, все остальное время блядь блядью. Ира, уже не стесняясь, смотрит, как я раздеваюсь, на хуй и шевелит губами. Я подхожу к кровати, покачивая вставшим хуем, немного наклоняюсь. Ира нежно обхватывает хуй теплыми пальца поближе к яйцам, закрывает глаза и целует покрасневшую залупу, а потом насовывает на нее губы. Бабы — как дети: все, что дашь в руки, в рот тянут.