«Это же государственное имущество, балбес ты этакий, я могу упрятать тебя в тюрьму! Я тебе что разрешил? Набрать щепок. А тут полно деловой древесины!» – «В следующий раз буду знать, в следующий раз я… Прошу прощения!» А в садовом домике на его кровати прямо в ботинках разлегся Алексис Грунский, а–ля Граф Кеглевич, и обещает Петеритису «расквасить морду», если он еще хоть раз посмеет привезти такое топливо, от которого одна зола и никаких углей. Пенсию Грунский у него отнял еще позавчера, и неизвестно, сколько от нее осталось, но Петеритис надеется, что Граф будет великодушен и нальет ему глоточек–другой, а тот и ухом не ведет, потому что за время отсутствия Петеритиса он наелся и напился до отвала.
«Вымой бутылки, я повезу сдавать!» – приказывает Грунский, и Петеритис понимает, что и из этих денег ему опять не достанется ни копейки, а еда отдалится по крайней мере еще на один день.
Сколько такое можно терпеть? Отчаяние должно было наконец вырваться наружу. Он просто не знал, как избавиться от Грунского, ведь живой он внушал ему животный страх.
– Значит, возили картофель, дрова, – подводит итог Ивар. – Еще что?
– Бутылки возили.
– Много?
– Как когда. Летом, когда мотобол или соревнования в Шмерли, то много – приходилось даже складывать в мешки, иначе не погрузить.
– Выходит, тачка может выдержать порядочный вес. Один, так сказать, сидит, другой толкает.
Намек достаточно неожиданный и открытый, однако Петеритис не реагирует. Он еще больше склоняет голову к плечу и пристально смотрит Ивару в рот.
Наверно, хочет показать, что внимательно слушает, но выглядит это так, будто он пересчитывает пломбы во рту говорящего."
"Цепс довольно высокого роста, во всяком случае, выше среднего, к тому же конечности у него особенно длинные: когда сидит на краешке стула, зажатые между колен руки с кистями–лопатами свешиваются почти до пола. Слабый, тощий, сутулый человек и, по–видимому, всегда мерзнет: под старым плащом пиджак, по крайней мере три джемпера и наверняка еще теплое белье.
Из–за жары (тепло в радиаторах центрального отопления не регулируется – истопник топит как ему заблагорассудится: то чуть ли не живьем зажаривает нас, то не топит вовсе, и мы мерзнем, словно среди вечных льдов) мы с Иваром сидим в одних рубашках, а Цепс даже не расстегнул свой плащ.
– Только в сухую погоду! – вздыхает Петеритис. – Однажды я вез Графа домой. Тяжело было.
– Так ведь в ту ночь подморозило, – вставляю я.
