Цепс поворачивается в мою сторону и смотрит большими наивными глазами ребенка.
– Где вы обычно хранили тачку?
– В сараюшке.
– А где хранились ключи от сарая?
– В кухне.
– Конкретнее.
– В кухне над плитой есть гвоздик для посудного полотенца. Ключи висели под ним. Я… я… я же вам показывал.
– Помню. Мы осмотрели сарайчик, но…
– Тачки там не было.
– А как вы сами это объясняете?
– Наверно, она понадобилась Графу и он прикатит ее обратно.
– А где сейчас можно найти Грунского?
– Не знаю, надо подождать.
Иногда он пропадает неделями. У него такая натура: никогда не скажет, куда идет и когда вернется.
– Я напомню, что вы говорили при первой нашей встрече. Тогда вы сказали, что около полудня вы вместе с Грунским вышли из своего домика в Садах, что возле большой дороги вы расстались – он пошел прямо, а вы свернули налево. Вы сказали, что хотели в тот день навестить детей брата, который живет на улице Иередню. Было около двух часов пополудни – ни вы, ни Грунский тачку с собой не взяли.
Куда же она вдруг могла исчезнуть, если накануне утром соседи видели, как вы везли на тачке топливо?
– Я не помню.
– Что вы не помните?
– Мне нельзя пить спиртное, тогда у меня полностью пропадает память.
Так продолжается уже шесть часов.
Часы на церкви Петра проиграли «Рига гремит», звуки мягкими клубками скатываются по черепичным крышам старого города и через форточку сыплются в нашу маленькую келью, здесь стихая. Говорят, шестьсот лет назад малый колокол церкви Петра возвещал о начале и окончании рабочего дня.
Самое время напомнить об этом Ивару, который опять демонстрирует свою завидную трудоспособность.
Допрос Цепса начал я, но часа через два уже выдохся, а Ивар работает вот уже целых четыре, причем усталости в нем не заметно. Если бы успех определялся длительностью допроса, то ходить бы ему в корифеях.
Я вдруг подумал, что, должно быть, прошло много времени – на улице тихо, не слышно проезжающих трамваев, на привокзальной площади машины возле светофоров не тарахтят вхолостую моторами, лишь время от времени одиноко прошуршит шинами промчавшееся такси.
Наше здание тоже погрузилось в дремоту, не верится, чтоб в такой поздний час кто–нибудь здесь работал. В коридорах и на лестнице горит свет, но шагов нигде не слышно.
Только на нижнем этаже, в дежурной части, где не отличишь день от ночи, жизнь кипит, как всегда, тревожно звонит телефон: в милицию ведь звонят только в исключительных случаях.
