Впечатление было такое, что она ждала именно меня, причем несколько дней совершенно безрезультатно разыскивала, а тут такая редкая, фантастическая удача, я сама явилась…
– Вход бесплатный, – уточнила безукоризненная девушка.
– Значит, просто так?
– Конечно, идите, – сияла она улыбкой.
Во рту сверкали два ряда идеально ровных и белых зубов. Или ей просто повезло от природы, или она потратила целое состояние, добиваясь «голливудских» клыков.
– А если я ничего не куплю?
– Ну и что? Посмотрите на работы, получите удовольствие…
Оценив такую редкостную приветливость, я осмелела и, показав на пакет, спросила:
– Хочу выставить пейзаж.
Девушка сделалась еще любезней:
– Так вы художница? Отчего сразу не сказали? Вам сюда, налево по коридору, комната номер семь.
– Простите, но хотелось бы сначала показать работу Маше Говоровой.
– Она как раз там сидит, – пояснила девушка. – Мария Леонидовна и принимает работы.
Я пошла в указанном направлении, чувствуя спиной, как она смотрит мне вслед.
Седьмая комната оказалась огромным помещением, заставленным всякой всячиной.
Гнутая мебель из бамбука, антикварный диван с высокой спинкой и полочкой, куда когда-то ставили белых слоников, целая куча статуэток, этажерочек, масса картин, прислоненных к стенам, впрочем, они еще и теснились повсюду на стенах так, что рамы касались друг друга. Диссонансом в этой лавке старьевщика был компьютер, помещенный на письменном столе производства мастеров времен Павла I. Словом, контраст между светлым, по-современному обставленным холлом и седьмой комнатой был разительный.
Зато девушка, ловко гонявшая по экрану курсор, выглядела так, как в моем понимании должна выглядеть художница: худенькая, даже хрупкая, темные волосы, стянутые на затылке в хвост, лицо практически не накрашено, одета она в мешковатый свитер, а на шее и запястьях тьма бус, браслетов, нитяных и кожаных фенечек…
– Вы ко мне? – спросила Маша.
Я кивнула.
– Слушаю, – вежливо, но достаточно холодно продолжила Говорова.
– Я хотела выставить в вашей галерее пейзаж…
Маша окинула меня оценивающим взглядом, в ее глубоко посаженных карих глазах мелькнуло легкое раздражение, но она проговорила:
– Работа у вас с собой, она одна?
Я вытащила картину из пакета и положила на роскошный стол.
– Вот.
Вся кровь бросилась Говоровой в лицо, очевидно, у нее онемели ноги и руки, да и язык в придачу, потому что Маша выпустила мышку и минуты две смотрела на золотой луч, падавший на верхушки елей.
