Я ровным счетом ничего не понимаю, кроме того, что меня виртуозно подставили. И что бы я сейчас не сказала, все будет воспринято лишь как жалкое оправдание перед лицом жестоких фактов.
Истеричная баба дала жару и решила поквитаться с любовником изменником. Избитая до невозможности классика жанра.
Поэтому я молчу, покорно дожидаясь, когда уже мне позволят уйти из этой гребаной богадельни. Подальше от этого мужчины, что так легко растоптал меня, мое сердце и наплевал в душу.
— Нахрена, Тань?
И снова ни слова в ответ.
— Иванчук меня год домогался, теперь ты…, - припоминает он мне мои же слова, — а оно вот оказывается, как, да? Пиздец просто, я же собирался…а к черту!
Внутри я начинаю скулить и рыдать. Марк вновь думает, что я лгунья. Не досталась бы ему девственницей, так и в любовницы к бывшему работодателю меня бы записал. Легко и непринужденно!
Ну, а чего? По себе судить людей всегда легко.
Боже, за что я вообще его полюбила? Как не рассмотрела этой гнили?
— Сколько он тебе заплатил? — вдруг срывается с места и нависает надо мной.
В груди армагеддон. Рационально мыслящий мозг не в силах приказать обдолбанному его феромонами сердцу, что пора уже давным-давно разлюбить этого мудака. Он не стоит меня. Он вообще ничего не стоит!
Он же даже ни разу не написал мне и не позвонил за все это время, а еще что-то требует от меня. Ах, да…у него же теперь Лиана нарисовалась, не сотрешь. Надо было теперь ее нагнуть раком и качественно оттрахать, чтобы дева красная простила ему гульки перед грандиозным событием единения двух «любящих» сердец.
Ревность душит. Травит кровь. Но я только растягиваю губы в улыбке и качаю головой, пытаясь выдавить из себя неприступную ледяную крепость, которой все ни по чем.
Потому что я умею себя ценить. Я, между прочим, не на помойке себя нашла, чтобы расшаркиваться перед этим предателем.
И я поднимаю на него глаза. Знаю, что в них, в противовес всему, отражается вся боль и отчаяние, но мне уже плевать. Я делаю это и добиваю нас окончательно:
— Пошел ты на хер, Маркуша!
Отталкиваю его и встаю.
Хан же смотрит на меня насмешливо и качает головой.
— Не отрицаешь, значит?
Ишь, моралист тут выискался. Про себя ничего отрицать не собирается, даже не заикнулся, а меня к стенке припирает. Был бы у меня мужской детородный орган, я бы этого мудака на нем повертела.
Карусельки, епта, дорогой!
Истерика. Да, знаю. Но, что поделаешь? Жизнь еще та сучка.
А потому я, высоко подняв голову, марширую до двери.
