– Во! – сердито сказала Варвара. – Еще услышишь! А когда лилии расцветают, так она бродит промеж них и танцует! Вся облитая луной! – закончила таинственным шепотом.
– Ну ладно ребенок в это верит, но вы же… – Тася приподнялась, утирая ладонями мокрые слезы. – Ну вы же взрослый человек…
– Ну, хочешь верь, хочешь не верь! – развела руками Варвара. – А только ни одна женщина в этом доме счастлива не была! И не будет!
Тася посмотрела на нее… и снова залилась слезами.
Эта была ночь бессонницы, которая мучила многих.
Среди них оказался и Сергей. Он прокрался в сад, взял в сарайчике лестницу, подставил ее к стене и взобрался по ней к окошку во втором этаже: окошку Лилиной комнаты. Створки были чуть приоткрыты. Сергей просунул между ними конверт и проворно спустился.
Убирая лестницу на место, он вздохнул.
Эх, Карамелька… До чего жалко, что придется ее так огорчить! Хотел ничего не говорить, но в последний момент решил: она должна все знать. Все-таки они были большими друзьями…
* * *Лилю всегда будили солнечные лучи, но она все равно не позволяла задергивать тяжелые портьеры.
От них дышать нечем, и ведь хуже нет – просыпаться в темнотище, как зимой.
Она не любила зиму. Она любила лето, солнце, любила распахивать окно, чтобы услышать птичье пение, увидеть клумбу со своими обожаемыми лилиями и сказать им:
– Доброе утро, мои лилии! Доброе утро, мои хорошие! Доброе утро, фея!
И ахнула:
– А я письмо получила!
В самом деле… на подоконнике лежало письмо.
Открыла конверт, достала листок, развернула…"
"«Дорогая моя Карамелька, – прочитала она и улыбнулась, потому что это письмо, конечно, было от Сережи: ведь только он называл ее Карамелькой! – но через мгновение улыбка сошла с ее лица: – Я ухожу в армию, и целых три года мы с тобой не увидимся».
– Ничего себе… – ошеломленно прошептала Лиля. – Целых три года… целых три года!
Откуда ей было знать, что они обернутся семью годами разлуки…
* * *По выходным Говоров и Шульгин с утра пораньше садились за шахматы.
Не изменили они этой традиции и сегодня. Оба не выспались, оба были не в духе, но старались скрывать это друг от друга. Оба были рассеянны, играли невнимательно, однако, когда Шульгин, давясь кашлем, потянулся за папиросой, Говоров это заметил, выхватил папиросу и начал прикуривать сам, бормоча:
– Тебе нельзя!
– Тебе, между прочим, тоже! – буркнул Шульгин.
