И сейчас, когда он для всех умер, его талант стал еще ярче, словно с него сорвали несколько слоев прозрачной кисеи, позволяющей видеть общие очертания, но скрывающей детали и краски.
– Ну как? – спросил он, закончив сцену.
– Потрясающе! – искренне ответила она. – Это лучше, чем то, что ты писал раньше. Ты не боишься, что это вызовет подозрения?
– Это естественный процесс, – улыбнулся Леонид. – Автор совершенствуется, мастерство растет.
– Но не так же резко…
– Не забывай, ты только что пережила трагедию, потеряла любимого мужа.
Эмоциональная встряска не прошла бесследно и для творчества. Не бойся, Светик, было бы, наоборот, странно, если бы после всего случившегося ты писала бы так же, как и раньше. Ты у меня будешь величайшей писательницей России, вот увидишь. И я буду тобой гордиться.
– Леня, мне кажется, не надо… Зря мы это все затеяли. Я не смогу. Все время придется притворяться, лгать. Я думала, это легко. А теперь…
– Что теперь? – холодно переспросил Леонид. – Ты хочешь сказать, что я – отъявленный лжец и мне все это легко и просто, а ты святая? Только что ты обвиняла меня во всех смертных грехах за Людмилу и мать, говорила, что я жестокий и безжалостный, а теперь, выходит, я еще и лжец? Прекрасно.
Что будет дальше? Может быть, вину за смерть Андрея ты тоже переложишь целиком на меня?
– Ленечка, милый, я так тебя люблю, – жалобно произнесла Светлана. – Но теперь все стало как-то настолько по-другому, что я никак не могу адаптироваться.
– И я тебя люблю, Светик, – сказал он уже гораздо мягче. – Я очень тебя люблю. Очень. Именно поэтому я не могу простить тех, кто обижал тебя. Я же все понимаю, милая, я понимаю, как тебе было трудно со мной. Я – ничтожный мямля, не умеющий разговаривать с издателями, отдающий им свои работы за бесценок, слабый и жалостливый. А ты терпела это столько лет и ни разу меня не упрекнула, только вздыхала. Я же помню, как каждый раз обещал тебе, что этого больше не повторится, что я больше не позволю им сидеть на моей шее и потребую приличный гонорар, что я не дам больше себя разжалобить и уговорить.
Но я писал новую вещь, и они снова приходили и клялись, что им опять нужна моя помощь, но это уж точно в последний раз, и я опять им верил и сдавался. И вырваться из этого порочного круга можно было только одним способом – перестать быть. И я перестал. Я вырвался из-под гнета собственного прошлого поведения, которым загнал себя в угол.
