Я дернул верх платья вместе с рукавами и тихо сквозь зубы выматерился — на плечах взбухли следы от пряжки ремня. Я осторожно повернул ее к себе, а взгляд так на месте и застыл, он все еще видел не ее лицо, а багровые с черным пятна — следы от кулаков или от носков туфель.
— Что… что это?
— Следы… моего счастливого брака.
Если бы я мог сейчас заорать, я бы заорал. У меня в голове не укладывались нежные слова Дениса и вот это… это жуткое зверство.
— За что? — я подавился словами… я не представлял, за что такое можно сделать с женщиной.
С любимой женщиной.
— За то, что могла его подставить перед выборами своей выходкой.
Она опустила лицо и потянула платье наверх, а я задыхался в приступе ярости и боли, казалось, что каждая из ссадин сейчас горит на моем теле.
— И как часто… тебя так?
— Всегда.
Подняла на меня глаза загнанной в угол кошки… готова шипеть и в тот же момент жалобно молит не гнать… не бить ее больше. И я рывком прижал к себе.
— Ты… ты зачем вышла за него?
— Он отца из тюрьмы вытащил.
И все частички пазла вдруг стали на место.
— Убью… — скорее, себе, чем ей.
Глава 17. Олег
Она опять плакала… а я уже не мог отталкивать, гнать. Губы ее мокрые нашел и целовал их жадно и в то же время нежно. Я ни о чем еще не думал. Решения какими-то обрывками вспыхивали в воспаленном мозге, но его затуманило тоской по ней, отчаянием и адской нестерпимой болью, от которой была лишь одна анестезия — ее губы. Я должен был их целовать, чтобы успокоиться, чтобы живым себя снова ощутить.
""Не отдам… не отдам… моя она… моя"".
Я еще не знал, как поступлю, мысли цеплялись одна за другую, я только понимал, что все. Не тронет он ее больше. Заберу. Зоряна вдруг оторвалась от моего рта…
— Долго мы здесь… он поймет. Он почувствует. У него нюх, как у зверя. Иди к гостям, я потом выйду.
Я смотрел ей в глаза и видел то, чего ни разу не замечал раньше, а ведь я считал, что неплохо разбираюсь в людях. Ни хрена я в них не разбирался. Я вообще в другом, своем измерении жил. Мне казалось, что есть еще на этом свете добро, мать его.
Хоть где-то, хоть в каких-то закоулках осталось, хоть в ком-то. А я сам… я, наверное, был тем самым добром, которое зло вершит во имя справедливости.
Не хотел я очевидных вещей замечать. Опыт хоть и объяснял доходчиво, но брал дорого, и я все равно оставался идиотом, готовым верить в чью-то искренность. Копать дыры до истины, а потом понимать, что это я могилу себе рыл. Так вот, я в ее глазах страх увидел. Панический, дикий.
