Слезы подступали к глазам, она стыдилась их, а отец думал, что все его слова по-прежнему ничего для нее не значат, и все пытался оправдаться:
– Я же думал, что Тася погибла! И это была самая большая трагедия для меня за всю войну. Моя личная трагедия.
– А сколько ей здесь? – спросила Лиля.
– Твоей маме здесь девятнадцать, – ответил отец.
Девушка на снимке была младше самой Лили! Она осторожно погладила милое, улыбчивое и бесконечно трогательное лицо.
– Красивая? – спросил Говоров.
– Очень, – кивнула Лиля. – Ты так сильно любил ее…
– Доченька, – вздохнул Михаил Иванович, – я и сейчас ее люблю.
– Ну тогда как же ты позволил ей работать у нас в доме прислугой?! – возмутилась Лиля.
Говоров не находил слов, чтобы все объяснить. Да и как можно было это объяснить?
Он нервно заходил по кабинету и заговорил рублеными фразами:
– Ну тогда-то казалось это единственно правильным! А она хотела быть рядом с тобой.
Неважно, как, где. Вот просто – быть рядом с тобой!
– Ну почему вы мне раньше ни о чем не рассказали?! – никак не могла понять Лиля.
– Берегли тебя! – сокрушенно вздохнул отец. – Все думали – вот повзрослеешь, и тогда… Эх, да и сейчас это понять трудно.
– Как вспомню, сколько я ей всего наговорила… – чуть не плача, прошептала Лиля, снова уставившись на снимок.
– Доченька, я виноват! – Говоров тяжело опустился на диван рядом с ней. – Надо было забрать тебя, Таську, уехать куда-нибудь… у нас была бы семья. У нас бы все было…
– А как же мама? – возмутилась Лиля и тут же поправилась смущенно: – Маргарита… А Котя? Как же они?
– Ох, ох, дочка, – тяжело прохрипел Говоров.
– Если бы в этой жизни было только белое и черное! Жизнь – как радуга, и ты это поймешь. Перед Маргаритой я виноват. Я за это и расплачиваюсь.
Лиля смотрела на него так, словно никогда в жизни не видела. Впервые этот взрослый, даже старый, с ее точки зрения, человек, умный, мудрый, надежный, предстал перед ней совсем другим.
