А ее не-на-ви-жу!
Она сморщилась от ненависти, и прекрасные черты, искаженные этой ненавистью, вдруг стали почти страшными:
– Залезла в постель к моему мужу… родила… а я должна была воспитывать ее нагулыша?!
Казалось, при этом слове Маргариту вырвет от отвращения! Она снова зашлась тяжелыми рыданиями…
– Нагулыша?! – воскликнула потрясенная Лиля. – Мама… Ты меня что, тоже ненавидишь?!
Маргарита смотрела на нее, трезвея на глазах. Вскочила, обняла:
– Ты меня прости! Я не ведаю, что говорю! – начала целовать.
– Родная моя! Я так хотела видеть тебя женщиной до кончиков ногтей! – Умиленно чмокнула пальцы Лили: – Пальчики мои!
Вдруг отстранилась, и Лиля увидела, как нежное, материнское выражение глаз сменяется ледяным, чужим:
– А воспитала кухаркину дочь.
– Мама, – не веря ушам, простонала Лиля, – ну зачем ты…
Маргарита отошла к окну, сгорбилась по-старушечьи, прохрипела, и в хрипе этом звучало почти отвращение:
– Ты – самое мое большое разочарование.
Моя дочь никогда бы так не поступила!
– Мама! – возмущенно, с горечью закричала Лиля. – Но я и есть твоя дочь!"
"– Общежитие? – Маргарита обернулась, смерила ее презрительным взглядом. – Муж – из поселка Ленино? Ну… это уровень кухарки! Твоей настоящей матери! Ну, иди! Иди к ней! Пусть научит тебя борщи варить, пельмени стряпать!
Толкнула Лилю изо всех сил, но та вывернулась из-под ее руки, снова взмолилась:
– Мама, ну зачем ты так?!
– Иди, иди! – уже почти не владея собой, выкрикнула Маргарита.
– А еще пусть научит тебя мужиков ублажать. Твой отец до сих пор по ней сохнет. И Шульгин теперь – даже не знает, чем еще одарить. Все пылинки с нее сдувает!
– Как бы то ни было, – бросила Лиля, не снеся обиды, – теперь у меня есть и другая мама!
– Дру-гая? – раздельно, тихо повторила Маргарита – и вдруг закричала во весь голос, почти завыла: – Уходи! Я на первый-второй не рассчитываюсь!
Этой ненависти в ее глазах Лиля больше не могла видеть.
Бросилась прочь.
Она уже выскочила из комнаты, когда Маргарита, не сдержавшись, позвала: «Лиля!» – но тотчас сжала себе горло, словно хотела задушить этот позорный для нее жалобный зов.
А Родион все качался, наслаждался покоем, грелся под солнышком…
– Родя! – прервал его блаженную полудрему Лилин крик.
