— Враг настолько влиятелен, что ты не веришь в его наказание, так?
Я отвела глаза, дыша на эмоциях глубоко и часто. Мои легкие словно горели огнем. Чтобы заглушить пожар, я даже приоткрыла рот. На глазах навернулись слезы.
Мия, держи себя в руках. Ты что? Столько времени была тверже камня, а сейчас превратилась в жидкость?
Но мне так хотелось, чтобы хотя бы Арчи понял меня до конца. Пусть весь мир осуждает, но не он.
— Он убил моего отца и брата, чтобы не мешали жениться на мне. А когда я и тогда не согласилась, то запер в тюрьме.
Месяц на крошках еды и каплях воды в темнице не заставил меня передумать, и тогда он высушил меня почти досуха. А потом забрал с эшафота и положил в стеклянный гроб у себя в спальне, — хрипло поделилась я, а потом закончила, сипло крикнув: — И ему ничего за это не было!
Хорошо, что я сняла маску с Арчи, иначе бы не видела, как с каждым моим словом меняется выражение его лица. Твердеют очертания, каменеет мимика, а во взгляде открывается бездна.
На последних словах от магистра так шарахнуло волной энергии, что я чуть не свалилась с ног.
— Имя, — абсолютно безэмоциональным голосом спросил Рейв, глядя словно сквозь меня.
Не нужно было окрашивать слово в тона, чтобы понять настрой магистра. От него несло жаждой убийства за версту. Глазами он уже убивал негодяя тысячами изощренных способов.
Яркое небезразличие Арчи поразило меня в самое сердце. Он так яро был готов противостоять любому, что это дарило крылья. Отец тоже защищал меня от всего мира, а когда его не стало, больше некому было остановить произвол Гордона.
И вот появился человек, которому не все равно ни на мое прошлое, ни на настоящее, ни на будущее.
По моим щекам потекли даже не капли слез — ручьи.
— Мия? — Арчи медленно и удивленно моргнул, неловко протянул руки ко мне, а потом быстро обнял. — Т-ш-ш, ну ты чего, маленькая? Теперь ты не одна.
Лучше бы он такого не говорил: плотину прорвало.
— Ты столько держала это в себе. — Арчи гладил меня по голове своей большой ладонью. — Плачь, пока не станет легче.
И я плакала навзрыд, как в детстве, прижавшись щекой к мужской груди. Слушала успокаивающие слова, то, как они эхом отдавали в грудной клетке Арчи и достигали моих ушей.
Кажется, мои слезы слегка погасили убийственный пыл мужчины, и я была этому рада. Потому что помимо облегчения я испугалась решительного настроя Рейва. Все его хваленое самообладание как ветром сдуло после моих откровений. Будто и не он говорил слова о законном наказании, а кто-то другой.
