— Значит… значит… мы разбогатели? — осторожно спросила Ингрид.
— Прежде всего мы должны поделиться со всеми наследниками Силье.
— Непременно! Они тоже еле сводят концы с концами. Как приятно будет их порадовать.
— Ты всегда думаешь о себе в последнюю очередь! — По лицу Альва скользнула усталая улыбка.
«Увы, далеко не всегда», — с горечью подумала Ингрид.
Альв прервал ее мысли.
— Даже если мы поделимся с нашими в Элистранде, с семьей Виллему в Швеции и с Лене и Кристианой, которые живут в Сконе, всем достанется изрядный куш.
— Наверное, надо спросить Ульвхедина, можно ли сразу вычесть из этих денег триста риксталеров на наши налоги?
Альв задумался.
— Я думаю, так и надо сделать. Если мы лишимся Гростенсхольма, мы потеряем и Линде-аллее и Элистранд. Хозяйства этих усадеб друг без друга существовать не могут.
Вдруг он насторожился.
— Ингрид, а как ты это нашла?
Она опустила глаза.
— Позволь мне не говорить об этом.
— Суль? — тихо спросил Альв.
— Н-нет, — ответила она. — На этот раз не Суль.
— Но тебе помогла печать Людей Льда?
— Да."
"— Тогда я больше не буду спрашивать. Ты была примерной дочерью все эти годы…
Альв закрыл лицо руками и разрыдался. Неожиданное счастье, свалившееся на него после долгих лет страха и испытаний, оказалось непосильным для больного человека. Ингрид села рядом и обняла отца.
— Не плачьте, батюшка, не плачьте! Теперь все будет хорошо!
Фогд уехал с горстью золотых монет, которые, по его словам, были венгерскими гульденами XVI века.
В то время они попали в Данию и имели там хождение.
Наследство разделили по справедливости, и все были счастливы, и в Норвегии, и в Швеции.
Гростенсхольм освободился от долгов. Ингрид получила передышку, она могла больше не надрываться на непосильной работе. Только теперь она почувствовала, как устала, и проспала несколько дней подряд. Даниэль, привыкший, что мать всегда где-то поблизости, как бы она ни была занята, даже испугался. Возможно, Ингрид и не была образцовой матерью: одежда Даниэля далеко не всегда сверкала чистотой, и часто он был предоставлен самому себе — но ее безграничную любовь к себе Даниэль чувствовал постоянно.
И вдруг мать не отвечает на его вопросы и бормочет сквозь сон что-то невнятное!
Потом начался основательный ремонт и перестройка старого поместья, эти работы радовали всех. Они никому не были в тягость. А если кто и уставал, то это была приятная усталость.
В эти дни пришло радостное письмо из Сконе.
