Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж

 — Пугнуть их как следует? А вдруг не поверят? А если поверят, не поднимется ли переполох? Нет, какой из меня призрак…»

Он бесшумно сделал пару шагов вправо и укрылся в неширокой нише, встал в дальний ее уголок, меж кушеткой и стеной. Вовремя — парочка остановилась совсем рядом, у соседней ниши.

Мужчина вдохновенно произнес:

— Что я еще могу сказать вам, Марион? Клянусь вашей жизнью и моей смертью, чувства мои бездонны, как океаны, и высоки, как самые грандиозные горы…

«Хорошо поет, собака, — не без цинизма подумал д'Артаньян.

 — Убедительно поет. Надо будет запомнить и ввернуть при случае — такое всегда пригодится…»

— Ах, Арман… — отозвалась дама тоном упрямой добродетели. — Ваши слова нежны и обжигающи, но я никак не могу решиться изменить своему супружескому долгу…

«Ба! — подумал д'Артаньян. — Сдается мне, красотка, ты себе просто-напросто набиваешь цену. Быть может, я и не великий знаток женщин, но одно знаю: верная жена, ежели и захочет сохранить верность, то не в столь высокопарных выражениях.

Нет, сударыня, она гораздо проще, но убедительнее выразится! Помню, малютка Пьеретта, даром что крестьяночка, не колеблясь, хлопнула меня по щеке, вот по этой самой, и доходчивыми выражениями объяснила, что сын я там сеньора или нет, а кое-какие вещи она только с муженьком делает…»

Не исключено, что та же самая мысль пришла в голову неведомому Арману — судя по легкому шуму, он предпринял наступление посредством заключения предмета своей страсти в объятия.

— Боже мой, Арман! — послышался укоризненный голосок. — Как вы напористы! У меня подкашиваются колени, право, и я готова сделать глупость… Ах, нет — я тверда!

— Марион, Марион! — задыхающимся голосом отозвался Арман. — Любовь моя жаждет поэтического выражения!

— О, мой поэт… Начинайте же… Нет, не это! Стихи…

Арман с большим чувством продекламировал:

Послышался глубокий вздох:

— Ах, Арман, что вы делаете? Моя твердость тает…

— Позвольте увлечь вас в дружескую тень ниши…

«Только не сюда! — готов был возопить д'Артаньян.

 — Хватит испытывать мое терпение! Я вам не мраморный!»

Однако, на его счастье, парочка скрылась в соседней нише. Некоторое время царило молчание, перемежавшееся лишь многозначительным шуршанием ткани и звуками, которые человек цинический без колебаний определил бы как страстные поцелуи, — а поскольку д'Артаньян, увы, был как раз таков, он склонился именно к этому определению.