Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж

— Вот видите, дело разрешилось само собой… — как ни в чем не бывало произнес канцлер. — Что ж, разрешите откланяться…

Он повернулся и величаво прошествовал к двери, вызвав молчаливое одобрение д'Артаньяна, признавшего в душе, что он, пожалуй, не смог бы на месте канцлера сохранить столь гордую невозмутимость…

Де Тревиль, сразу видно, кипел от сдерживаемой ярости. У д'Артаньяна возникли подозрения, что всемогущий капитан мушкетеров для того его и пригласил в кабинет, чтобы провинциал стал свидетелем того, как независимо держится де Тревиль даже с высшими сановниками королевства.

Однако, обманувшись в своих ожиданиях касаемо неведомых д'Артаньяну милостей или привилегий, де Тревиль впал в нешуточную злобу, что было видно невооруженным глазом…

Он все же попытался сделать над собой усилие, спросил почти любезно:

— Итак, вы — сын моего старого друга д'Артаньяна… Чем могу быть вам полезен? Говорите кратко, время у меня на исходе…

Д'Артаньян, следуя совету, сказал:

— Уезжая из Тарба в Париж, я рассчитывал просить у вас плащ мушкетера…

— И только-то? — поморщился де Тревиль, пребывая в самом дурном расположении духа.

 — Молодой человек, я не хочу быть резким, однако вынужден вам пояснить: по личному становлению его величества никого не зачисляют в мушкетеры, пока он не испытан в нескольких сражениях, или не совершил каких-то особо блестящих подвигов, либо, наконец, не потаскал пару лет мушкет в каком-то более скромном гвардейском полку или роте…

Д'Артаньян признавал справедливость его слов — беда лишь, что они были сказаны, на его взгляд, не самым любезным тоном, а известно ведь, что порой интонация важнее содержания… Неловкость, пережитая д'Артаньяном в приемной и во дворе, настроила его самого отнюдь не на мирный лад, и он закусил удила.

К тому же де Тревиль добавил еще более сварливым тоном:

— Конечно, если вас, любезный провинциал, заботит не суть, а быстрый результат… В этом случае вас с распростертыми объятиями примут, скажем, у мушкетеров кардинала, где склонны раздавать налево и направо гвардейские плащи первому попавшемуся…

— Сударь! — сам ужасаясь своему тону, произнес д'Артаньян.

 — Не будете ли вы столь любезны повторить ваши последние слова…

И замолчал, испугавшись того, что мог наговорить. На лице де Тревиля появилось нечто похожее на смущение, и он сказал примирительно:

Если разобраться, это было форменное извинение капитана королевских мушкетеров перед никому не известным юным провинциалом.