Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Тень над короной Франции

Однако по-прежнему смотрели на д'Артаньяна угрюмо-выжидательно, с видом хорошо обученных охотничьих собак, доверявших только хозяину, а всех прочих живых существ, сколько их ни есть на свете, рассматривавших лишь как возможную дичь — только дай команду…

— Не беспокойтесь, — сказала Анна. — Это верные люди, слуги из нашего поместья.

— Куда уж вернее, — проворчал д'Артаньян. — Особенно этот, с палашом, так и прикидывает, куда мне половчее лезвие вогнать…

— Охотно, — сказал д'Артаньян. — Но не затруднит ли вас объяснить этим достойным господам, что я готов умереть за вас еще охотнее, чем они оба? Я не страшусь опасностей — но не хотелось бы по недоразумению получить по голове этим прадедом нынешних шпаг…

Анна перебросилась со слугами несколькими фразами по-английски, и они окончательно отступили в темный угол.

— Пока что все в порядке, — сказала она. — Они уверяют, что никто не следил за домом, и никого подозрительного не было поблизости.

— Прекрасно, — сказал д'Артаньян. — И что же дальше?

— Дальше? — повторила она задумчиво, с той же беспомощностью.

 — Дальше… В конце-то концов… Пойдемте, Шарль.

Она взяла д'Артаньяна за руку и не отпускала ее до самой двери спальни.

И вскоре заветное желание д'Артаньяна исполнилось — решительно вопреки тому, как порой случается со сбывшимися желаниями, приносящими, вот диво, разочарование. Не было никаких разочарований, наоборот, он чувствовал себя мореплавателем, после жутких штормов и прочих опасностей вошедшим в обетованную гавань. Когда обнаженная девушка оказалась в его объятиях, когда она отвечала на поцелуи покорно и пылко, когда она убрала наконец узенькую ладонь, прикрывавшую последнюю крепость, и победитель вступил в свои права, с восторгом заглушая поцелуем невольный стон, в его душе родилось нечто прежде неизведанное — не привычное торжество покорителя очередной твердыни, а умиротворенная нежность странника, нашедшего то, что он искал так долго.

Все было иначе, совсем иначе. Считавший себя невероятно опытным и чуть ли не уставшим от женщин, д'Артаньян вдруг сообразил, что все его прежние победы были и не победами вовсе, а чем-то другим — уж, безусловно, не имевшим ничего общего с любовью. Только теперь, в объятиях Анны, удивительным образом и послушной, и властвовавшей над ним, он понял, что следует называть настоящей любовью, — слияние душ, а не только тел…

— Вы не уснули, Шарль?

— Ну что вы… — сказал д'Артаньян, пребывая в незнакомом прежде состоянии — блаженного, усталого счастья.