Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Тень над короной Франции

 — Отныне мой брат будет именоваться Гастоном, герцогом Орлеанским, каковой титул сохраняется за всеми его потомками мужского пола, а также, в предусмотренных законами королевства случаях, и женского…

«Ей-богу, это и называется — из грязи да в князи! — воскликнул про себя гасконец. — Орлеан — это вам не Анжу… Ну а я-то?»

Словно угадав его мысли, король повернулся к нему:

— Теперь о вас, шевалье… Неблагородно и неблагодарно было бы оставлять вас без заслуженной награды.

Он замолчал. Когда пауза затянулась недопустимо долго — потому что гасконец тщетно ждал чего-то еще, — сильные пальцы Ришелье сжали локоть д'Артаньяна, и тот, опомнившись, рассыпался в благодарностях, как и полагалось по этикету.

И не дождался. Король поднялся, а это означало, что аудиенция окончена, и только деревенщина может этого не понимать…

У него даже зашевелилась еретическая мысль — а на ту ли лошадь он поставил. Д'Артаньян тут же прогнал ее, конечно. Дело было вовсе не в обиде на столь ничтожную награду — о награде он вообще как-то не думал, спеша тем утром в Пале-Кардиналь.

Дело было в короле. Точнее, в полном крушении провинциальных романтических представлений д'Артаньяна о столичном городе Париже, королевском дворце и человеке, восседающем на троне. Жизнь не имела ничего общего с теми красивыми картинами, что представляешь себе в гасконском захолустье. Совсем недавно ему казалось, что всякий король невероятно мудр и неизъяснимо справедлив, всякий наследный принц благороден и честен, всякая королева незамутненно чиста и добра, а окружающие их сановники и министры — сплошь светочи ума и олицетворение преданности.

Сейчас эти беарнские благоглупости рассыпались прахом.