Да, Босс! (СИ)

Он смотрел на нее молча несколько мгновений, заново впитывая в себя ее образ, так жадно, будто она могла сейчас исчезнуть. Он смотрел на нее — родную и любимую — и чувствовал себя так, словно не было этих двух месяцев, когда каждый вдох был мучительно трудным. Словно не было этих двух месяцев, когда не знал, для чего вставать по утрам. Но они были. И как бы ни хотелось ему сейчас сжать ее в объятиях без лишних слов, сделать он этого не мог, потому что их разделяло пока слишком многое. Неясные моменты, жестокие слова и бездна боли — у каждого — своя, которую было не так-то просто перешагнуть.

Пауза затянулась и он в конечном итоге не нашел ничего лучшего, чем сказать:

— Привет. Могу я войти?

В воздухе всё чаще витало преддверие весны. Дни становились длиннее, даже морозный воздух пах как-то по-особенному — пьяняще и сладко. И пусть это только казалось Еве — было неважно. Она цеплялась за мысли о том, что впереди весна и лето, и они придавали ей сил.

С того момента, как Галка привезла ей документы, внутри Евы будто что-то окончательно умерло.

Даже дышаться стало после совсем иначе — не так болезненно, хоть и с въевшейся навсегда отравой понимания, что Левандовскому не было до неё теперь никакого дела. Он просто избавился от неё, как от ненужной вещи, не позволил ни объясниться, ни сказать ничего в своё оправдание. Да, вина за случившееся лежала и на ней, но Ева понимала, что сделала бы ровно то же самое, если бы ситуация повторилась.

Томас, Джерри и Лучия — Ева до сих пор удивлялась тому, откуда Оля взяла имя для единственной из трёх малышей кошки — подросли, и больше у Евы не было оснований оставаться в Хрустальной. Но мысли о том, как она вернётся в Екатеринбург и что будет чувствовать при этом, не оставляли её, понуждая раз за разом прокручивать в голове всевозможные варианты.

Ева как раз размышляла о том, на какой день договориться с Олей, чтобы уехать из Хрустальной, а заодно и торжественно передать ей подросшую Лучию, которую подруга собиралась оставить себе, когда в дверь постучали.

Вздохнув, она отложила недомытую тарелку обратно в раковину, вытерла руки, грозно посмотрела на Томаса, висящего на шторе, и отправилась открывать. Это наверняка была соседка Вера Анатольевна — грузная женщина лет пятидесяти, перманентно скучающая и повадившаяся ходить к Еве то на обед, то на ужин.