Онлайн-библиотека книг
– А потом все пытался записать ее на пергаменте.
– Безуспешно. Что с того?
– Возможно, Дукер, описательная проза не подходит для этого рассказа.
– То есть?
Бард отставил кружку в сторону, медленно облокотился на стол и пристально посмотрел на историка бесцветными глазами.
– Потому что ты представляешь их лица.
Дукера вдруг охватила бессильная злоба. Он отвел взгляд и уставился на трясущиеся руки.
– Ты не можешь так говорить. Ты меня совсем не знаешь, – прохрипел он.
– Чушь. Мы, историк, не личные вещи обсуждаем, а свое ремесло.
– Так ты за этим здесь? – спросил Дукер. – Стервятник, прилетевший на запах слез?
Бард вскинул брови.
– Нет. Ты вообще ни при чем. Я здесь… по другим делам. Мог бы сказать больше, но не стану. Не смогу. Пока у меня есть время, предлагаю вместе сочинить эпическую историю, которая будет сокрушать сердца и тысячу поколений тому вперед.
И вот тогда по лицу историка потекли слезы. Однако, собрав в кулак оставшуюся смелость, он кивнул.
Бард взял кружку и откинулся на спинку стула.
– История начинается с тебя и заканчивается тобой. Только то, что ты видел, только твои мысли. Не надо говорить, что думали и чувствовали другие. Мы с тобой не рассказываем, а лишь показываем.
– Да. – Дукер снова посмотрел в глаза, в которых скрывалась – и была надежно запечатана – вся скорбь мира. – Как тебя зовут, бард?
– Зови меня Рыбак.
Чаур лежал на полу возле кровати, свернувшись калачиком, храпел и подергивался, будто спящий пес. Хватка посмотрела на него, потом снова откинулась на матрас. Как она сюда попала? И что за теплое ощущение между ног? Правда ли они с Баратолом… И если да, помнит он больше или меньше? Ах, сколько вопросов сразу, да еще голова напрочь отказывается соображать!
Чьи-то шаги по коридору, затем голоса, из-за двери слов не разобрать, гортанный смешок. Это не Дымка или кто-то еще из знакомых, остается та чужеземка, Скиллара.
Боги, я что, спала со всеми сразу? Прокля́тое кворлское молочко…
Чаур шумно выдохнул, отчего Хватку прошиб жар. Нет-нет, с этим ребенком она такого сделать не могла. Есть же, в конце концов, предел – должен быть…
В дверь постучали. Звуки доносились как сквозь вату.
