Но у меня нет аргументов ни против следствия, ни против суда. Если оголить всю историю до костяка, то получается, что Славкиного отца посадил твой родной дядя. Это нехорошо. Согласен? Никто не должен был знать, что дядя Миша к этому причастен, иначе ни ты, ни любой другой член нашей семьи не смог бы спокойно появляться в Успенском. И дружбу со Славиком ты потерял бы. Он стал бы ненавидеть тебя. А ты, свою очередь, стал бы ненавидеть своего дядю, моего родного брата."
"Слова отца оглушили. Они не укладывались в голове, создавая хаос мыслей и чувств.
Выходит, это дядя Миша сделал так, что Славкиного отца обвинили в убийстве и запихнули в спецпсихушку? А отец знал об этом, но никому не сказал, ни сыну, ни бабушке Татьяне. Дядя Миша уверен, что Виктор Лаврушенков виновен. А отец сомневается. В памяти, как по заказу, начали всплывать ситуации, непонятные подростку Юре Губанову. Вот дядя Миша с гордостью рассказывает о том, что у него что-то получилось на службе, а папа вместо того, чтобы порадоваться и поздравить, что-то цедит сквозь зубы, а во взгляде язвительность… Вот восьмиклассник Юра с отцом возвращаются из Успенского, дядя Миша у них дома, мама и Нина тоже, бабуля кормит всех ужином, и дядя Миша смотрит на отца так откровенно насмешливо, почти презрительно, и бросает непонятное: «Опять с этими Лаврушенковыми? Ну-ну»… Вот Юра перед самым отъездом в Омск на вступительные экзамены сидит над учебником истории, время позднее, мамы нет дома, она на каком-то поэтическом вечере, и отец с дядей Мишей разговаривают в комнате.
Голоса доносятся вполне отчетливо, но Юра не вслушивается, зубрит даты и имена, однако в какой-то момент улавливает: «Вязкий ты, Колька, нет в тебе гибкости, уперся в одну идею и носишься с ней столько лет. Небось надоел уже всем хуже горькой редьки со своим повышением интеллектуального уровня. И Юрке жить не даешь. Хочешь всем доказать, что был прав? Хочешь вырастить из него самого лучшего сыщика?» – «Да уж получше некоторых», – отвечает отец, и в голосе его слышится злость.
Даже почти ненависть.
Получается, в семье много лет тлел конфликт между братьями. И никто не заметил.
– И когда ты собирался мне сказать об этом? – процедил Юра сквозь зубы.
Николай Андреевич вздохнул, потянулся за сигаретой.
– Я решил, что если Славик все-таки проболтается и ты спросишь, то сразу и скажу. А если Славик сдержит слово и промолчит, то скажу, когда ты начнешь выполнять свое обещание. Разумеется, если ты вообще начнешь его выполнять.
