Он вернул трубку на место и поднял на Ганина глаза.
– Как же так, Андрей Андреевич? Чем же вы так угодили губернатору?
– По секрету, – сказал Ганин и оглянулся. – Я его дочку шпилю.
– Не понял.
– Что непонятного? Страсть у нас с ней.
За его спиной восхищенно выдохнули:
– Красавчик!
– Я вам больше скажу. Когда стану губернаторским зятем – разгоню вашу контору к чертям собачьим!
– Погоди-ка, – усач нахмурил брови. – Так у губернатора вроде ж был сын?
Принесли его вещи – носовой платок, нож, паспорт, мобильный телефон.
Спросили:
– Все на месте?
– Нет, – сказал он. – В камеру надо вернуться. Книгу оставил в камере.
– В камеру ты вернешься, – пообещали ему. – Раньше, чем думаешь.
– Я без книги не пойду, – уперся Ганин. – Это память, подарок.
– Вот ты черт! – огрызнулись на него. – Ладно, пойдем в камеру.
В сопровождении нового полицейского Ганин пробухал берцами по лестнице, ведущей в трюм, прошел тусклый коридор и остановился перед дверью – теперь уже не его, а чужой камеры. Ключи звякнули.
Дверь грохнула и отошла.
– Давай там шустро, – напутствовал полицейский. – И клопов не принеси.
Отец Дормидон сидел на нижней шконке и задумчиво перебирал четки. Увидев Ганина, он подскочил:
– Жив? Жив, паскудник! А я уж беспокоюсь: не убили они тебя наверху?
Ганин потупился.
– Я это, отче, попрощаться зашел. Выпускают меня.
– Да ну? – не поверил священник. – Это как же ты учудил?
– Говорят, губернатор распорядился. Я же танк в лесу нашел. И сдал властям. Говорят, за заслуги перед обществом.
– Ну, орел! – восхитился отец Дормидон. – В огне не горишь!"
"В порыве чувств он притянул Ганина к себе и обнял. От попа пахнуло застарелым ладаном, пылью и почему-то лесной ягодой земляникой. Ганин не смог сдержаться и обнял попа тоже. Потом поп отстранился, обсмотрел его с головы до ног и утер слезу. Фингал у отца Дормидона, полученный в драке с неизвестным Ганину священником, почти сошел. Кожа под глазом еще кое-где продолжала зеленеть. Но большей частью уже пожелтела, стала по цвету почти неотличима от нормальной.
– Сколько ж тебе осталось сидеть, отче? – спросил Ганин.
– Да немного, служивый. Отсижу два денька, а потом еще два отсижу. И тронусь в свою Каменевку, – отец Дормидон перестал называть Ганина шпионом и перешел на дружелюбное «служивый». Видимо, иностранный камуфляж и берцы Ганина продолжали сбивать его с толку. Но раз человека выпускали, раз сам губернатор вступился за него, значит какой он шпион? Значит, служивый.
