– Крест-то, – сказал Ганин, – отдать тебе?
– Я те отдам! – замахнулся поп. – В кресте спасение твое! А потому носи и почаще в небо поглядывай! Вспоминай Творца! И, взглянув на небо, молитовку твори – про себя или вслух. Верую, говори, во единаго Бога Отца Вседержителя, Творца неба и земли, видимым же всем и невидимым. И во единаго Господа, Исуса Христа, Сына Божия, Единороднаго, Иже от Отца рожденнаго прежде всех век. Света от Света, Бога истинна от Бога истинна, рожденна, не сотворенна…
– Эй! – позвали из дверного проема.
– Ну, ты скоро там?
– …единосущна Отцу. Им же вся быша, – закончил поп и спросил. – Запомнил?
– Не-а, – сказал Ганин.
– Дурак ты, Андрей, – резюмировал поп. – Дурак и не лечишься.
– Так точно, – подтвердил Ганин.
– Ну, давай еще обнимемся напоследок.
Они обнялись.
– Ганин! – вновь заорал полисмен у двери. – Я тебя сейчас заново закрою! И не посмотрю, что губернатор там написал!
– Иду! – крикнул ему Ганин. – Ну, бывай, отче. Даст Бог, увидимся.
– Даст, – подтвердил отец Дормидон.
– Даст Вседержитель.
На улице уже фурчал мотором уазик – тот самый, что привез Ганина сюда в печке, именуемой тюремным отсеком. Только водитель в этот раз был другой – щербатый и смуглый, то ли калмык, то ли еще кто. Полицейская форма смотрелась на нем странно, была ему не по росту. Больше всего он был похож на человека, который ограбил полицейского и затем, прельстившись блестящими звездочками на погонах и кокардой на фуражке, влез в форму сам – трофей!
– Садись! – оскалился калмык и похлопал по нагретому сиденью рядом с собой.
– Садись, – прогудел приведший Ганина полисмен.
– Сяду, – сказал Ганин. – И куда путь будем держать?
– Велено отвезти туда, откуда взяли. В лес.
– А может, я не хочу в лес?
– Хочешь не хочешь, кто тебя спрашивает, – сказал полисмен и, наклонившись к Ганину, добавил почти ласково: – Лезь, не протестуй. Губернатор, говорят, в лесу тоже будет. Приедет твою дурную голову награждать.
Ганин послушался и залез. Огляделся. В лобовое стекло с противным стуком бился слепень – брат-близнец того, что пытался вырваться на волю, когда Ганина везли в отделение.
Сиденье обожгло. Дышать было нечем.
– За пивом заедем? – спросил Ганин у водителя-калмыка. – Пива хочу.
Калмык покачал головой:
– Не-а. Приказано в лес.
– Слышь, – возмутился Ганин. – Ты что, не человек что ли? Я у вас в камере чуть не умер. Меня награждать везут. Не остановишься у ларька, выпрыгну на ходу и тикану! Объяснять губернатору, куда я делся, сам будешь.
