Декстер в деле

Пришлось подождать, пока женщина в регистратуре проделывала какие-то таинственные и невероятно медленные действия в компьютере, говорила по телефону и болтала с ошивающимися поблизости медсестрами. Та атмосфера с трудом контролируемой паники, что царила в реанимации, здесь совершенно рассеялась, сменилась каким-то маниакальным интересом к телефонным разговорам и маникюру. В конце концов женщина за стойкой признала весьма незначительную вероятность того, что Дебору следует поискать в палате 235, на втором этаже. Это показалось мне настолько логичным, что я даже поблагодарил дамочку в регистратуре и поплелся на поиски нужной палаты.

В самом деле, Дебора была на втором этаже, рядом с палатой 233. В мире все было в полном порядке, и именно с этим чувством я зашел внутрь.

Дебора сидела, опираясь на подушки, а Чатски пристроился на краешке ее кровати. Вокруг Деборы по-прежнему высились впечатляющие нагромождения медицинских приборов, но на сей раз при моем появлении сестра приоткрыла один глаз и посмотрела на меня, сумев даже изобразить в мой адрес скромную полуулыбку.

— Ты жива, жива! — Я попытался ненавязчиво пошутить. Взял себе стул и сел к кровати.

— Деке, — хрипло прошептала Дебора и снова попыталась улыбнуться. Получилось еще хуже, чем в первый раз, поэтому она перестала стараться, закрыла глаза и даже как-то осела в снежной глубине подушек.

— Она пока слаба, — сказал мне Чатски.

— Сам вижу, — отозвался я.

— Ты… это… ее не напрягай, и все такое. Врач не велел.

Может, Чатски боится, что я с ней стану в волейбол играть? В общем, я просто кивнул ему и потрепал Дебору по руке.

— Как хорошо, что ты опять с нами. Мы переживали.

— Знаю, — слабо выдохнула она, прикрыла веки и стала прерывисто дышать, разомкнув губы, а Чатски наклонился и всунул ей в рот кусочек льда.

— Тише, — сказал он. — Не нужно пока говорить.

Дебс проглотила лед и хмуро зыркнула на Чатски.

— Я в норме, — заявила она (что было, разумеется, некоторым преувеличением).

Лед вроде чуточку помог, и голос моей сестры уже не был так похож на скрип напильника по рассохшейся деревяшке.

— Декстер, — позвала она неожиданно гулко, словно крикнула в церкви. К моему величайшему изумлению, я заметил слезинку в уголке ее глаза (а ведь она не плакала при мне лет с двенадцати). Слезинка скатилась по щеке на подушку и впиталась в ткань. — Вот дерьмо. Чувствую себя такой…

Рука — та, которую не держал Чатски, — слегка задрожала.

— Еще бы! — заявил я. — Ты ведь почти умерла.