Но тут за плечи меня обхватывают крепкие руки.
— Стоять, Мышка, не чуди. Сама потом пожалеешь.
— Отвали от неё! — выкрикивает Акуленко и дёргает изнутри дверь, чтобы выйти.
— Рома, отпусти!
— Отпущу. В машине. Пошли.
Должанов буквально тащит меня к парковке, а Владу не дают вступиться двое парней, кажется, они из той музыкальной группы. Господи, меня уносит в круговорот, и я перестаю понимать, кто за меня, а кто против.
— Нина! — Роман больно сжимает плечи и встряхивает меня. — Успокойся, слышишь? — понимаю, что плачу.
— Там всё совсем не так, как тебе показалось! Он не в адеквате, понимаешь?
— Нет! Это я была не в адеквате, когда повелась на него!
— Дура. Стал бы я тебя догонять, если бы не знал, как ты Максу дорога? Он сейчас под кайфом, и не по своей воле. Разве сама ты не была в подобной ситуации? Завистливые сучки заигрались. Но ты же, Мышка, умная — всё понимаешь, правда?
Я мотаю головой, а перед глазами довольное лицо Максима, тонкие руки у него под футболкой, тёмные волосы девушки, рассыпавшиеся по его коленям.
Я ему этих удовольствий дать не могу. Не умею, не знаю как. А она может. Может и даёт.
Сил на мысли не остаётся, все уходят на то, чтобы как-то купировать разрывающую боль в груди, и я просто обмякаю в руках Должанова.
— Рома, отвези меня домой, пожалуйста, — утыкаюсь носом ему в грудь и всхлипываю. — Пожалуйста.
— Ладно, поехали, — Должанов вздыхает и гладит меня по голове. — Тебе надо прийти в себя и поспать.
Он как безвольную куклу усаживает меня на переднее сиденье своего Мерседеса и пристёгивает, потом снимает куртку и набрасывает как одеяло.
— Спи, Мышка, потом поговорим.
И едва его машина выруливает с парковки, силы оставляют меня, и я проваливаюсь в тяжёлый сон.
* * *
Мама ничего не спрашивает. Удивляется, что я посреди недели приехала, да ещё и без вещей, но молчит. Приносит мне в комнату чай, печенье и вазочку с вареньем. Малиновое. «Моя Малина»…"
"Рома больше ничего не говорил. Просто привёз меня домой и пожелал спокойной ночи.
Только спокойной она быть не может, потому что в ушах наушники, песня, под которую мы должны были танцевать с Максимом, и слёзы. Много слёз. Если всё то, что сказал Должанов, правда, если Ларинцеву и правда подсыпали что-то в стакан, то… То что? Многое ли это меняет? Наверное должно, вот только…
Разве я сразу не чувствовала, не понимала, что всё это слишком шатко? Я пыталась противостоять своим чувствам, но сдалась.
