Дерзкая

В причудливом двухэтажном доме находились около десяти человек прислуги, мужчин и женщин. Все относились ко мне, как и к Виллену, с трепетом и почтением. Стоило только кому-нибудь из них поймать мой взгляд, как человек тут же принимался вытанцовывать ритуальное приветствие. Сначала это меня немного пугало, потом стало смешить. А в конце концов опротивело. Меня раздражали безмолвные фигуры, бесшумно передвигающиеся по дому и постоянно кланяющиеся. Мне было бы совсем невыносимо, если бы не Марсен. Он постоянно находился где-нибудь поблизости, но ни на какие существенные вопросы не отвечал, ссылаясь на то, что Виллен мне сам все расскажет.

Зато по нему, как по чуткому индикатору, можно было понять многое. Едва заметно, но довольно четко он реагировал на слова и действия окружающих, давая мне понять, как нужно относиться к тому или иному факту, как повести себя в той или иной ситуации.

Обстановка в доме была какой-то слишком ненатуральной, неестественной. Все обитатели лесного дома, включая и меня, постоянно находились в напряжении, несмотря на то, что источники этого напряжения были совершенно различными.

Все, кого я встречала в Первом мире, были сосредоточенны и серьезны, даже когда улыбались. Все словно находились под невидимым колпаком, причем общим для всех. Приглаженность и аскетизм обстановки, четкая субординация в пределах иерархии, да и вне ее, сделали людей похожими друг на друга, как близнецы. Одежда, разная по цвету и крою, была, в сущности, одинаковой: неизменно простой и функциональной.

Полувоенное общество носило полувоенную одежду, четко дающую понять, кто есть кто. Место человека в иерархии общества было определено с рождения, и будь кто-нибудь хоть семи пядей во лбу, но если он не принадлежит к верхним сословиям клана Вебстера, ему никогда не носить мягкого серебристо-серого костюма с кошкой на груди. И никогда не получить право говорить, что думаешь, и делать, что считаешь нужным.

Все, кто обслуживал меня в лесном доме, относились к низшим. Они уважительно относились к Марсену, но никогда перед ним не расшаркивались, а это значило, что они считали его равным скорее себе, чем кому-то более высокостоящему.

Когда я начинала рассуждать о странных внутренних законах Первого мира, у меня начинала болеть голова. Я пыталась найти рациональное зерно в подобном порядке вещей, но все впустую. Человеку, воспитанному на несколько ином общественном устройстве, очень трудно принять то, что для Первого мира было тысячелетним привычным законом.