Десять ночей с бывшим

Застываю, туго обхватывая его губами и когда Алекс нажимает на мой затылок, аккуратно прячу зубы за губами, но он рычит и оттягивает мою голову за волосы назад. Не успеваю испугаться, что снова что-то сделала не так, как он вбивается в мой рот снова. Я всасываю свою конфету, которую у меня чуть не отняли. Мой ванильный леденец, сталь под шелковой оберткой, а Алекс дергается еще и еще, так далеко, что мне приходится сглотнуть… и пропустить его в самое горло.

Пугаюсь до одури. А как дышать? А это нормально? А что делать? Но Алекс только командует:

- Дыши носом.

И начинает трахать мое горло своим членом, приговаривая:

- Еще, да, да, Сонечка, да, давай, моя девочка, ооооо…

Из моего рта раздаются влажные хлюпающие звуки, я почти задыхаюсь под его напором, но мне нравится, как все тело Алекса твердеет, напрягается…

А потом он выпускает меня и я вижу, как блестящий от слюны член выскакивает из моих губ. Делаю резкий глоток воздуха и набрасываюсь на его, проводя языком сверху вниз, а потом снова заглатывая.

Случайно задеваю зубами нежный край головки, и Алекс вдруг дергается, хватает мою голову двумя руками и бешено вбивается в горло, уже не заботясь обо мне, втыкается до предела, пока мой нос не касается его живота… И там внутри я чувствую, как в мое горло начинает течь что-то вязкое и горячее. А Шалаев, невозмутимый, холодный Шалаев матерится и хрипло стонет в голос.

Алекс. Облом

Охренеть… просто охренеть. Мне за всю мою нелегкую жизнь и столько баб, что за зарубке на болте не поместятся, ни разу не отсасывали так, что звезды из глаз и ощущение пустого воздушного шарика вместо бренной оболочки Алекса Шалаева.

Сонька - первостатейная шлюха. Не прогибал бы ее сам, своими собственными руками, не поверил бы, что она первый раз держала хрен во рту и скользила по нему своими губками так, что яйца поджимались. Я вывернулся наизнанку, чуть моя душа не выплеснулась в ее глубокое горло вместе со спермой. А ведь мне в тот день уже отсосала лучшая шлюха нашей компании.

Но сочетание невинности и развратности в Сонечке было таким крышесносным, что от меня к концу осталось только вялое желе, которое валялось, глядя в потолок зала и материлось, а больше ничего и не могло.

Сонька выползла на сушу, пристроилась у меня на груди и лежала тихо-тихо, пока я перебирал ее волосы и рассказывал ей, какая она охуенная блядина.

В тот момент не было у меня в мозгах слов нежнее.

Сейчас, снова заваленный работой, я бесился на самого себя.