Видимо, ей стала гораздо лучше удаваться та актерская игра, которая в городе почему-то считается беседой.
— Я неимоверно польщен. — Он еще немного подался к ней и наклонил голову в сторону жестом, почти противоречащим его собственным словам. — Умение быть радушным хозяином — предмет моей гордости.
Аннабель взглянула на одеяло, а потом с сомнением подняла глаза на незнакомца.
Он окинул ее теплым взглядом.
— Радушие хозяина не должно зависеть от скромности жилища.
— Вы ведь не хотите сказать, что живете на хемпстедских вересковых пустошах?
— Ну уж нет! Для этого я слишком дорожу комфортом.
Но на денек-другой поселиться здесь было бы даже забавно, вы не находите?
— Мне почему-то кажется, что новизна растаяла бы при свете зари.
— Нет, — ответил он. Глаза его приобрели отсутствующее выражение, и он произнес: — Возможно, чуть позже, но только не при свете зари.
Она хотела спросить, что он имеет в виду, но не знала, как. Он настолько погрузился в собственные мысли, что прерывать его было бы почти грубостью.
И Аннабель терпеливо ждала, с любопытством наблюдая за ним и зная, что если он на нее посмотрит, то сразу увидит в ее глазах вопрос.
Он так и не обернулся, но где-то через минуту произнес:
— На заре все выглядит иначе. Свет более тусклый. Красноватый. Он накапливается в утреннем тумане и словно поднимается откуда-то снизу. Все выглядит иначе, — тихо повторил он. — Абсолютно все.
У Аннабель перехватило дыхание. В его голосе звучала такая тоска! Ей захотелось остаться с ним прямо здесь, на одеяле, и подождать, пока солнце не начнет подниматься над горизонтом.
Его слова разожгли в ней желание увидеть вересковую пустошь при свете зари. И ей захотелось увидеть его при свете зари.
— Я готов в нем купаться, — прошептал он. — Свет зари, и ничего больше.
Это должно бы шокировать Аннабель, но она чувствовала, что он обращается не к ней. На протяжении всей их беседы он, не переставая, поддразнивал ее, подтрунивал, испытывал, как далеко сможет зайти, прежде чем ханжество заставит ее бежать без оглядки.
Но это… Его слова звучали более чем откровенно, и все же она знала…
Они предназначались не для ее ушей.
— Думаю, вы поэт, — произнесла она и улыбнулась, потому что эта мысль, по непонятной причине, принесла ей огромную радость.
Он прыснул.
— Будь так, было бы восхитительно. — Он снова обернулся к ней, и она поняла, что то состояние миновало.
